Фото свадьбы чернышова андрея

/ Просмотров: 43452

  • От автора
  • По нормам военного времени
  • Третья категория
  • На переднем крае
  • Чмошники
  • «Бабкин аттестат»
  • Окружение
  • Кому — война, кому — мать родна
  • Командирский доппаек
  • Праздники солдатского живота
  • Госпиталь
  • В тылу
  • Ленинградская доля
  • Далеко от войны
  • Наука выживания
  • Русский плен
  • Нашествие
  • Вермахт на «отдыхе»
  • Вермахт в окопах
  • Сталинград
  • Под немцами
  • «В Германии, в Германии, в далекой стороне…»
  • Восточники
  • «Предатели устраивались получше…»
  • «Петушок»
  • Люди и нелюди
  • После Сталинграда
  • Двойные стандарты
  • Выжившие
  • Берлин. Весна 45-го
  • Праздник
  • Эх, махорочка, махорка…
  • Дым над окопами
  • В неволе
  • На табак
  • Эрзац и «Аттика»
  • Наркомовская «сотка»
  • Яд и лекарство
  • «Пятый океан»
  • Шнапс и вермахт
  • «Держись, малый, по-солдатски!»
  • В серой шинели
  • «Предать суду военного трибунала…»
  • В обмотках и буденовке
  • Грубовата, да тепловата
  • «Вас все равно поубивают…»
  • Боевые подруги
  • «Частично есть…»
  • Тыл
  • Другие критерии
  • В мундире вермахта
  • «Маленькие партизаны»
  • «Гамазыны»
  • Землянка наша в три наката…
  • Сорок человечков иль восемь лошадей
  • Окопная жизнь
  • Дом для солдата
  • Да будет свет
  • Удобства
  • Далеко от войны
  • Выжженная земля
  • Когда не пугала и смерть
  • Злая сила
  • Денежное довольствие
  • Рубль за подвиг
  • Покупаем, артбатарею
  • На «черном рынке»
  • Военный налог
  • В фонд обороны
  • Две марки в день и марка в месяц
  • «Кому война» по-немецки
  • За пулемет — талон в бордель
  • Одна марка — 10 рублей
  • Труба — пять рублей, окно — двадцать
  • Иудины деньги
  • Девушка — 60 марок, женщина — 40
  • «За подрыв военной мощи»
  • Любовь и около
  • Приятности и неприятности
  • Жены походно-полевые
  • Языком документа
  • Ордена за постель
  • Проверено войной
  • Вне закона
  • Преданность и предательство
  • «Про добродетельного офицера
  • Про добродетельную офицерскую жену
  • Гримасы войны
  • По ту сторону
  • Спрос и предложение
  • Дорога в ад
  • Немецкие «куколки»
  • В преддверии Победы
  • И тем не менее
  • Двойные стандарты
  • Насильникам и грабителям — расстрел!
  • На Родину не пускать
  • Шесть лет тюремного заключения
  • И еще о любви
  • «Совместная собственность»
  • Трофейная Германия
  • Чтобы выжить
  • На чужом горе
  • «Товарищеские кражи»
  • Превзошло все
  • Свои и чужие
  • Последний приют
  • Паспорт на тот свет
  • По «Порядку» и без него
  • В похоронной команде
  • «Офицеров и женщин хоронить в гробах»
  • «Личный состав почти весь уничтожен»
  • От подлости до подвига
  • Без следа
  • Остались незащищенными
  • Ну а мы?
  • Фамилию дала война
  • «Где был кромешный ад»
  • Иван вернулся домой
  • Бирка на шее
  • За народ и фюрера
  • Для «честных» и прочих
  • В мерзлую землю
  • Судить не вправе
  • Словарь войны
  • «Зятьки» и «диверсанты»
  • Источники

Константин Сомов

Война: ускоренная жизнь

Тем, кто это пережил

«Жизнь на войне, как детская рубашка — коротка и обгажена»

(Фронтовая поговорка)

«С того момента, когда русскому народу стали ясны намерения Гитлера, немецкой силе была противопоставлена сила русского народа. С этого момента был ясен также исход: русские были сильнее… прежде всего потому, что для них решался вопрос жизни и смерти».

(Себастиан Хаффнер, видный немецкий историк и публицист)

От автора

Герой Советского Союза морской пехотинец бийчанин Сергей Баканов вспоминал: «После войны подсчитал: наступал, то есть по-настоящему воевал, восемьдесят восемь суток, в госпиталях валялся, то есть бездельничал, — 315 суток, в обороне был 256 суток, учился на командира под Сталинградом — 50 суток. И до того, как попал на фронт, околачивался во Владивостоке — 350». Хочется добавить, что все это — и «воевал», и «учился», и «валялся», и «околачивался» — была война, та самая, которой герой романа Константина Симонова генерал-майор Кузьмич, чьим прототипом стал погибший 23 апреля 1945 года Герой Советского Союза генерал-лейтенант Максим Евсеевич Козырь, дал следующее определение: «Война есть ускоренная жизнь и ничего более».

Выпавшие на долю людей по обе стороны фронта тяжкие лишения растянулись на несколько лет, превратившись из экстремальной ситуации в экстремальное время, в которое, несмотря на ближнюю или дальнюю стрельбу, требуется чем-то питаться, как-то одеваться, где-то жить, а чуть отодвинулась смертельная опасность — вспоминать и о любви во всех ее направлениях.

«Война — она серенькая, — написал, в чем-то вторя Сергею Баканову, в книге воспоминаний «В плену» Борис Соколов. — И деятельного в ней, то есть чистой войны, для каждого, прошедшего ее всю, ничтожно мало.

Остальные 99 % времени — это формирования, переезды, жизнь на спокойных участках фронтов, лагеря, лазареты и прочие будни войны. В общем, серое существование, и для большинства еще более бедное, чем обычная наша жизнь. Но все же бесцветными назвать все эти годы нельзя. И именно поэтому о них и сохранилась память».

К этой-то памяти и хотелось бы вернуться сегодня, рассказав с помощью воспоминаний очевидцев и участников событий, архивных и личных документов о быте людей в военные годы. Не зря же написал в своем военном дневнике «Разные дни войны» Константин Симонов: «Уже третий год люди живут в крайнем напряжении. И, как ни странно, помогают быт, житейские привычки. Если все время думать и помнить о войне, человек не выдержал бы на ней не только года, но и двух недель».

По нормам военного времени

Путь солдата на войне и вблизи ее обычно катился по замкнутому кругу: запасной полк, передовая, госпиталь, опять запасной полк и передовая — и так до конца всемирного побоища. Для этих этапов приказом народного комиссара обороны № 312 от 22 сентября 1941 года было предусмотрено несколько категорий питания. Самой нелюбимой из них была рассчитанная для красноармейцев и командиров строевых и запасных частей, не входящих в состав действующей армии,

Третья категория

«Прямо скажу, из запасного полка-школы «особого назначения», который готовил радистов-разведчиков, звало на фронт не только чувство патриотизма, желание скорей сразиться с проклятым врагом, соединенное в большой мере с мальчишеской отвагой и любопытством, но и не проходящее чувство голода», — вспоминал спустя десятилетия после войны ставший в мирной жизни журналистом Владимир Виноградов.

О том, что в запасных полках и военных училищах, на офицерских и разнообразных специальных курсах кормили не в пример хуже, чем на фронте, писали и рассказывали многие, да и сами нормы питания по третьей категории (даже в задуманном, но далеко не полностью выдаваемом объеме) подтверждают эти воспоминания весьма убедительно.

Хлеба там бойцу полагалось зимой 750 г, а летом — 650 г в день, мяса — 100 г, рыбы — 120, картофеля — 600, масла — 20 г и т. д.

Еще до выхода в свет приказа № 312 боец формировавшейся в Славгороде 312-й стрелковой дивизии Максим Маношин писал домой 18 августа 1941 года: «После свободной жизни здесь очень трудно, но ничего не поделаешь, помаленьку нужно привыкать… Утром на завтрак чай с сахаром, иногда каша, иногда рыба, масло. В обед суп. Ужин — вермишель, или, по-нашему, лапша из белой муки, только без воды и очень густая. Утром и вечером дают белый хлеб, а в обед серый или комбинированный. Сначала хлеба не хватает, но ничего, помаленьку привыкну».

Это только самое начало войны, и уже в декабре 41-го призванный в ту же 312-ю стрелковую дивизию Федор Слепченко о своей жизни на формировке рассказывал в 90-е годы так: «Питание было следующее: 600 граммов хлеба, супчик жиденький гороховый и ложки по три-четыре пшенной каши на брата. Ни тарелок, ни мисок не было. Тазик, с каким в баню ходят, и в него на четверых человек суп давали, а потом немного каши. Кто пошустрее был, тому больше и доставалось.

Село наше Васильчуки было не так далеко, в Ключевском районе, и ко мне два раза сестренка повидаться приезжала, привозила продукты из дома. И другим моим товарищам тоже, случалось, их привозили. Делились мы друг с другом, как в армии заведено, приварок к пайку был хороший».

Действительно хорошо, когда село твое «не так далеко», но так бывало нечасто, а война все продолжалась, набирала ход, и с продуктами в стране становилось все труднее. Фашисты захватили хлеборобную Украину, дочиста выгребались довоенные запасы на свободной от гитлеровцев территории. В подписанном 28 августа 1942 года Сталиным знаменитом приказе № 227 («Ни шагу назад») вождь перечислял колоссальные потери страны: «Более 70 миллионов населения, более 80 миллионов пудов хлеба в год» и резюмировал: «У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба».

Но еще до того, в январе 1942 года, по воспоминаниям Владимира Пыльцына, курсантов 2-го Владивостокского военно-пехотного училища, среди которых в то время находился и он, кормили так, что «досыта удавалось наесться только тем, кому выпадало счастье идти в наряд по кухне. Может быть, именно поэтому тех, кто получал наказание в виде наряда вне очереди, на кухню не назначали (для этого были в основном солдатские нужники, мытье полов в казарме после отбоя да расчистка строевого плаца от снежных заносов).

Перед ужином каждый вечер по 1–2 часа мы занимались строевой или лыжной подготовкой. К счастью, лыжный маршрут проходил невдалеке от какого-то магазинчика. В нем, правда, не было ничего, кроме баночек с крабовыми консервами. Это был наш «доппаек», который мы либо съедали сразу по возвращению в казармы, либо сберегали до завтрака, чтобы сдобрить этим деликатесом, стоившим тогда 50 копеек, свою утреннюю порцию перловой или овсяной каши».

Подробный рассказ о том, как кормили в запасном полку осенью 1944 года, удалось услышать от уроженца Донбасса, барнаульца Дмитрия Каланчина:

«Давали нам по третьей категории 700 граммов хлеба на день, и был он такой: половина — кукуруза, овес, жмых, половина — зерно. В целом обычный рацион выглядел следующим образом. Утром — 200 граммов хлеба, жиденькая пшенка с каплей комбижира, чай с сахаром. Сахар в чайник добавляли, и очень мало его там было, прямо скажем. Обед — щи все из той же выращенной нашими предшественниками мерзлой капусты, которую брали из лежащей на улице громадной кучи. Кроме воды, капусты и капли комбижира в щах этих ничего не было. В сутки в запасном полку солдату полагалось 75 граммов мяса с костями, со всем. Так что бульон был иногда маленько похож на мясной, но самого мяса в чистом виде мы никогда не видели. Второе — каша, кукурузная или овсяная, и опять малость комбижира в банку брызнуто. Чай уже не давали. Ужин — та же самая каша плюс кусочек селедки.

В общем, чувство голода присутствовало постоянно, казалось, даже во сне.

Лыжной подготовкой мы занимались на бывшем капустном поле, и я как-то раз ткнул палкой во что-то мягкое. Разрыл снег, вижу — полкачана капусты. Быстро спрятал его в противогазную сумку и стал ждать момента, когда можно будет с ним расправиться. Ведь если бы кто-нибудь из сержантов увидел, как я его ем, наряд вне очереди, считай, обеспечен. После отбоя дождался, пока все утихло, и только начал качан этот грызть, как что-то меня спугнуло. Спрятал его опять в сумку, стал ждать спокойного момента и уснул.

Просыпаюсь в страхе, руку за капустой — нет ее. Прислушался — через нары от меня хрустит. Кинулся я туда, отбил свою добычу, съел. По сей день ту капусту помню».

Вспоминал про свою военную капусту и уроженец села Знаменка Славгородского района, бывший курсант 1-го Томского артиллерийского училища Иван Новохацкий: «Особенно мы любили топографию. Обычно маршрут был за городом, где располагались огородные плантации, и маршрут у нас обязательно проходил по полю, где еще не убрана была капуста (остальные овощи к этому времени были уже собраны). К концу занятий у каждого курсанта в сумке противогаза уже был кочан капусты. Его требовалось уничтожить до возвращения в училище, иначе наказание было обеспечено».

Однако военное училище — не запасной стрелковый полк, а заведение рангом повыше, в котором готовят будущих командиров Красной армии, а потому не чурались в них не только банальных нарядов, но и более серьезной «воспитательной работы». Родившийся в селе Лебяжьем Ново-Егорьевского района нашего края и начавший свой путь по Великой Отечественной с курсанта Асиновского военно-пехотного училища Семен Соболев вспоминал, как прохаживался во время обеда между столами их старшина:

«Будущим офицерам неприлично так усердно скрести ложкой по миске», — басил он.

«Но что делать, что-то там хоть самое малое не хотелось нам оставлять, — написал уже в начале нынешнего века в книге воспоминаний Семен Никитович. — А некоторые, чтобы получилось психологическое насыщение от вида полной чашки, валили в нее все сразу: и суп, и кашу, и компот. Блюдо получалось поросячье, но зато много».

К слову сказать, такое «блюдо» было популярным на первом году службы и у некоторых из армейских товарищей автора этих материалов, только уже в начале 80-х годов прошлого века. Преемственность поколений, а может быть, и все та же элементарная «нехватка».

«Также делили хлеб, — продолжает Соболев. — Разрезав булку по числу едоков, заставляли одного отвернуться и, показывая на кусок, кричали: «Кому? Кому? Кому?», а отвернувшийся называл фамилии. Это чтобы не было кому-то обидно, если кусок покажется маловатым, — тут уж все по судьбе. Резали, примериваясь на глаз. Не на аптечных же весах было его развешивать. Но наше отделение, сидевшее за одним столом, не опустилось, слава богу, до этого «Кому? Кому?».

Такой способ дележки продуктов у наших бойцов был почти везде, и на переднем крае, заслышав из наших окопов это самое «Кому?», немцы порой издевательски кричали по-русски: «Политруку!» и хохотали.

Не без юмора вспоминает о своем столе в офицерской столовой запасного полка под Уфой командир роты офицерского штрафного батальона Александр Пыльцын:

«Меню наших блюд там состояло в основном из щей, сваренных из квашеной капусты, наверное, позапрошлогоднего засола, а на второе или на ужин, как правило, та же капуста, но уже тушеная на воде. Мясных блюд почти не было, не считая котлет, в которых основным содержимым был хлеб, но чаще всего «мясным блюдом» была ржавая селедка, тоже наверняка очень давнего улова.

Тогда, видимо, и родился анекдот о том, что работники военторга купили на свои деньги для фронта самолет. Но летчики будто бы наотрез отказывались вылетать на нем на боевые задания, так как, увидев бортовую надпись «Военторг», свои же собьют».

«….600 граммов ржаного хлеба на весь день. Утром в жидкую похлебку крошили ломтик и, казалось, больше варева, сытнее. К чаю пару квадратиков сахара. Масла не припоминаю. В обед разносили щи на костном бульоне, не на одной же воде, что подтверждали мясные паутинки — два бачка на шестнадцать ртов. И полбачка каши из пшеничной крупы-сечки, «бронебойной», поверху жалкой кучкой — по пол-ложки на рыло тушенка», — весьма эмоционально завершает свое повествование о пребывании в запасном полку Владимир Виноградов. — На десерт в полное распоряжение титан с кипятком. Ужин — полное повторение завтрака. Миски можно было не мыть, вылизывали до блеска. Жрать хотелось дико и постоянно.

А на фронте, рассказывали, не только гонят на убой, но и кормят на убой. Особенно разведчиков, для которых было, рассказывали, много всяческих привилегий и льгот. Не отличавшийся примерной учебой в средней школе, здесь я был отличником и окончил школу на месяц раньше. Соответственно и на фронт отбыл с первой группой, и не жалел».

Дорога на фронт была не такой близкой и проходила порой не так уж гладко. Так, в приказе заместителя народного комиссара обороны маршала Василевского за № 0347 от 25 октября 1944 года «О случае безобразной отправки на фронт из Златоустовского пулеметного училища группы молодых офицеров-выпускников и их обеспечения в пути» говорится о том, что направленные в распоряжение командующего 3-м Белорусским фронтом 250 молодых офицеров за 23 дня пребывания в пути имели горячую пищу только три дня. По дороге офицеры продавали обмундирование (есть-то охота. — Авт.), в частности, было продано 106 шинелей, 78 пар сапог, все офицеры остались без второй пары нижнего белья. Было указано, что: «начальник эшелона капитан Соколов и его заместитель по политической части лейтенант Колясов не только не проявляли никакой заботы о наводнении порядка и организованности в пути следования, но сами продавали хлеб фото и пьянствовали в пути. Эти исключительно безобразные факты могли иметь место в результате слабой воспитательной работы с курсантами училища, низкого уровня дисциплины в училище, безответственности, халатности и бездушного отношения к людям со стороны начальника Златоустовского пулеметного училища полковника Михайлова, начальника эшелона капитана Соколова и его заместителя по политической части лейтенанта Колосова».

В итоге полковник Михайлов был смещен с поста начальника училища и назначен на должность с понижением, а капитан Соколов и лейтенант Колосов пошли под трибунал.

«Капитанов соколовых» и «лейтенантов колосовых» в Красной армии, что греха таить, хватало, но по счастью хватало в ней и командиров (в том числе и интендантов), заботящихся о солдатском желудке, ну если не совсем как о своем собственном, то близко к этому.

Механик-водитель тяжелого самоходного орудия Электрон Приклонский на переформировке за войну побывал не единожды и вспоминал, как на пути от передовой к месту нового формирования в мае 1944 года снабженцы их части еще в Молдавии запаслись несколькими коровами и здоровенными кабанами, мукою, крупами и постным маслом, воспользовавшись тем, что в то время за Бугом все было крайне дешево. За два-три перегона до станции назначения дошлые хозяйственники оперативно сгрузили скот, и добровольцы пастухи из солдат на рысях угнали животных в лес подальше от бдительных глаз. Получавшие затем весьма неплохое питание бойцы высоко оценили «военную хитрость» полковых кормильцев.

В общем, бывало и так, и эдак, и, как понятно из приказа, не всегда голодать нашим солдатам и офицерам приходилось по вине Сталина, но и по независящим от Верховного главнокомандующего причинам.

На переднем крае

Как в окопах сытно кормит

Старшина — легко понять:

Получил паек на двести,

А в живых осталось пять.

(Фронтовая частушка)

Питание на передовой (если таковое имелось) было, как правило, два раза в сутки: утром до рассвета, когда темно и противник не видит, и вечером, когда наступает темнота.

Посмотрим на наименование и количество продуктов в нормах суточного довольствия для личного состава боевых частей действующей армии.

Хлеба из ржаной и обычной муки полагалось 800 900 граммов на день (в зависимости от времени года), мяса — 150, рыбы — 100, масла — 20, сала — 30, овощей разнообразных — 820, крупы — 140 г. Плюс к этому разная мелочь в виде перца, горчичного порошка или уксуса.

Личному составу войск первой линии Карельского фронта приказом № 312 НКО СССР в декабре-феврале полагалось выдавать по 25 г сала в сутки на человека дополнительно.

В общем, когда все было нормально (если такое слово вообще применимо для войны. — Авт.), кормили бойцов и командиров Красной армии довольно неплохо. В письме с фронта, датированном 29 апреля 1942 года, заместитель политрука Ю.И. Каминский рассказывает матери: «Получаем утром суп с мясом, крупой (или макаронами, или галушками), картошкой. Супу много, почти полный котелок. По утрам же привозят хлеб — 800–900 граммов в день, сахар, махорку или табак и водку сто граммов ежедневно. В обед снова появляется суп, бывает и каша. Ужин обычно состоит из хлеба, поджаренного на печке и посыпанного сахаром. Иногда к этому прибавляется колбаса 100 граммов в обед и 30 — утром. В годовщину Красной армии у нас были и замечательная селедка, и колбаса, и пряники, и т. д. Теперь ждем Первого мая».

По воспоминаниям выпускника Барнаульского пехотного училища Юрия Стрехнина, прибывшего на Северо-Западный фронт в начале 1943 года, самых слабых новобранцев сразу же после призыва, по заключению врачей, направляли в особые команды, вроде команд выздоравливающих. Там их подкармливали усиленным пайком и во время занятий давали не очень большую нагрузку, и только после того, как они набирались силенок, направляли в части. «Но все равно эти недавние заморыши еще не похожи на взрослых бойцов, — сетует в своих записках о войне Юрий Федорович. — Да и как им быть похожими — по закону о военной службе, введенному во время войны, призывают тех, которым исполнилось семнадцать лет и восемь месяцев. Когда началась война, этим ребятам было лет по пятнадцать — самое время взросления организма, когда недоедание особенно сказывается.

Нам с этими ребятами хлопотно. Кое-кто из них не выдерживает солдатской нагрузки, которая ложится на их полудетские плечи. Таких слабосильных рискованно определять в роту противотанковых ружей, в пулеметную или в минометную роты: там тяжелое оружие, его приходится таскать на себе да еще совершать с ним длительные марши. В эти роты мы направили из пополнения тех, кто покрепче. А мальчишек-недоростков — в стрелки, в автоматчики».

Заботиться о своем пропитании этим мальчишкам (по крайней мере, в теории) с этого момента не требовалось. Для того чтобы и у них, и во всех окопах с едой было примерно так, как в апреле 1942 года у политрука Каминского, трудилось огромное количество людей, в просторечии именуемое

Чмошники

Есть в солдатском лексиконе такое грубое слово — чмо, чмошник, обозначающее человека никчемного и попросту опустившегося. Живет это слово, наверное, и в нынешней армии (по крайне мере, в начале 80-х, когда автор служил в Советской армии, было весьма в ходу), а родилось на войне. К примеру, в повести писателя-фронтовика Виктора Курочкина «На войне как на войне» механик-водитель Шербак говорит: «Чтоб два раза не ходить, я выпросил у чмошников коробку».

Происхождение этого малоприятного слова очень простое. ЧМО означает не что иное, как «часть материально-технического обеспечения».

Испытывая вместе с бойцами первого эшелона все ужасы бомбежек и артобстрелов, бойцы и командиры таких подразделений в атаку все же не ходили, разве что когда пехоту выбивали практически подчистую и из ближайших тылов «гребли» в траншеи всех, кто мог держать в руках оружие. Так было у нас, точно так же было и у немцев. Потому хоть числились чмошники солдатами, да солдатами как бы второсортными — смерть видавшими пореже, а котелок с кашей — почаще. Фронтовики-окопники — и наши, и немцы — относились к ним со снисходительностью и даже презрением, зачастую излишним.

В любой сражающейся армии на каждого бойца передовой линии приходится несколько тыловиков. К примеру, в 5-й гвардейской армии кроме боевых частей имелись 92 подразделения тыловых служб: автогужевые, транспортные подразделения, санитарные, ветеринарные, продовольственные, военно-технические и т. д. В то время передвижного холодильного оборудования еще не было, и за частями армии двигалось огромное стадо, именуемое на военном языке «45-м армейским гуртом продовольственного скота».

Бесперебойное обеспечение находящихся на переднем крае солдат и командиров всем необходимым трудов стоило немалых, и легли они во многом на женские плечи.

«Я не стреляла… Кашу солдатам варила, — рассказывала писательнице Светлане Алексиевич спустя многие годы после войны рядовая, повар Александра Масаковская. За это дали медаль. Я о ней и не вспоминаю: разве я воевала? Кашу варила, солдатский суп. Тягала котлы, баки. Тяжелые-тяжелые. Командир, помню, сердился: «Я бы пострелял эти баки. Как рожать после войны будешь?» Однажды взяли все баки пострелял. Пришлось в каком-то поселке искать баки поменьше.

Придут солдатики с передовой, отдых им дадут. Бедненькие, все грязные, измученные, ноги, руки — все обмороженное. Особенно боялись морозов узбеки, таджики. У них же солнце всегда, тепло, а тут за тридцать-сорок градусов мороза. Не может отогреться, кормишь его. Он сам ложки не поднесет ко рту»

Мария Кулакова, рядовая, пекарь:

«В военкомате собрали нас, так и так, мол, требуются женщины для фронтовых хлебопекарен. Труд этот очень тяжелый. У нас было восемь железных печей. Приезжаем в разрушенный поселок или город, ставим их. Поставили печи, надо дрова, двадцать-тридцать ведер воды, пять мешков муки. Восемнадцатилетние девчонки, мы таскали мешки с мукой по семьдесят килограммов. Ухватимся вдвоем и несем. Или сорок булок хлеба на носилки положат. Я, например, не могла поднять. День и ночь у печи, день и ночь. Одни корыта замесили, другие уже надо. Бомбят, а мы хлеб печем»

«Голодный боец злой первые минуты. Потом он начинает вянуть, морщиться, сникать, как не политый под солнцем цветок, или замерзать при небольшом холодке. Ты можешь обложить его боеприпасами, а он скажет про себя: «Лучше бы ты мне харчишки подвез». А накорми — он сам лишний патрон раздобудет. Сытую жизнь защищать.

На войне любовь, дружба, жизнь и смерть приобрели воистину шекспировское звучание, но реальность держалась на густом пшенном супе, крутой каше и табачной закрутке», — писал, вспоминая боевую молодость, бывший артиллерист-разведчик Владимир Виноградов. И надо сказать, что к упоминаемому им пшенному супу солдаты действительно относились с большим трепетом.

В своих дневниковых записях «Разные дни войны» Константин Симонов приводит рассказ коллеги Бориса Смирнова о том, как тот сидел на пункте наведения авиации вместе с несколькими солдатами-артиллеристами. Им только что подвезли суп, и они ели его из котелков. В это время начался немецкий артналет. Когда снаряды свистели и рвались далеко сзади, солдаты, усмехаясь, говорили про них: «Это не наш, это генеральский пошел.

И это генеральский. А вот это наш». Солдат, сорвав с головы пилотку, прежде чем лечь, накрывал ею котелок с супом.

Снарядов много бывает за день, а суп один, никто другой порции не привезет, да и первую единственную на позицию зачастую приходилось доставлять ползком, под огнем врага.

«С нетерпением ждали мы на переднем крае прихода с обедом из тыла нашего повара или старшину, — вспоминал в своей книге «Звезды на винтовке» знаменитый на Ленинградском фронте снайпер Евгений Николаев. — Они всегда появлялись с двумя термосами, наполненными горячей пищей. Приходили два раза в сутки и только с наступлением темноты — поздно вечером и перед утром. В остальное время приход к нам был заказан. Когда один из них отправлялся в свой опасный путь с термосами, пристегнутыми широкими ремнями к спине, другой на кухне готовил пищу на завтра.

Не за свою жизнь боялись наши кормильцы, пробираясь сквозь огонь на передовую, за термосы, в которые по дороге попадали осколки от мин и разорвавшихся поблизости снарядов. Путь от кухни до роты был недалеким, но опасным. И не раз оставался личный состав без пищи. Иногда вместо жидкого супа нам приносили только гущу. И тогда, если на кухне оставался какой-то резерв, повар или старшина проделывал свой нелегкий путь дважды. Больше всего доставалось старшине Владимиру Дудину: траншеи были мелкими, а он высокий и кланяться пулям не привык. И тогда он приносил термосы, из которых со свистом выливалась жижа.

Каждому полагалась половина котелка жидкого, но горячего борща или супа. Некоторые делали из этого два блюда: сначала выпивали с хлебом жижу, а гущу оставляли на второе. В крышку котелка наливался горячий чай. Порой заваркой ему служил пережженный на печурке сухарь».

Владимир Виноградов передает рассказ бывшего красноармейца Николая Панкова о том, как тот был представлен к очень уважаемой в солдатской среде медали «За отвагу». Подвиг Панкова заключался в доставке на передовую термоса с горячим борщом. Особенность этой доставки была в том, что на половине своего пути боец попал под прицельный вражеский огонь, и термос пробила пуля. Красноармейцу очень не хотелось оставлять своих товарищей без горячего, и чтобы этого не случилось, он попросту заткнул отверстие собственным пальцем.

Боль была страшная, рассказывал Виноградову Николай. Утешало одно — кость не сварится.

Так вот, с надежно запечатанным термосом и добрался Панков до наших окопов, где «героический» палец из емкости вывинтили. За редкостную находчивость и самоотверженность товарищи нацедили трофейного шнапса, а командир первым внес его в список награжденных, несмотря на то, что в начавшемся вскоре бою отличившихся хватало.

О подобном случае рассказывает в своей книге «Наедине с прошлым» и писатель Борис Бялик. В самом начале войны на Карельском перешейке он побывал в полку, которым командовал будущий Герой Советского Союза полковник Василий Трубачев. Ординарец полковника показался Бялику хвастливым и болтливым парнем, особенно после его рассказа о сбитом им из пулемета немецком самолете и представлении его за этот подвиг к ордену. Писатель рассказал об этом комполка и услышал в ответ:

— Боюсь, что вы составили совершенно превратное представление об этом замечательном парне. Он действительно большой болтун, не спорю, но к ордену действительно представлен. Не за самолет, которого не сбивал, а за то, что три ночи подряд пробирался с термосами к отрезанной роте.

«Так вот в чем дело! — восклицает Бялик. — Термосы с кашей и супом показались ему слишком прозаическими предметами, чтобы рассказывать о них».

Завтрак или обед перед атакой. Вот как вспоминают его фронтовики.

Иван Карнаев — в 70-е годы житель Бийска, в августе 1942 года — боец Ленинградского фронта: «Все траншеи заполнены солдатами. Где-то в стороне рвутся мины. Никто ни с кем не разговаривает, что будет дальше — как-то не думается, пока тихо. Последовала негромкая команда — приготовиться к завтраку. Принесли бачки, мешки с хлебом. В котелки накладывали плов, рис со свежей свининой, тут же сладкий чай и свежий хлеб. Это был праздничный обед. Почти год нас кормили не досыта, мучной заваркой, без капельки жиров, а под осень щами, и только из зеленой капусты.

Наелись до отвала. Не зная, что произойдет с нами через несколько минут, этот роскошный завтрак можно было бы назвать поминальным обедом самим себе, потому что для большинства из нас это был последний обед в жизни, так как через несколько минут началась кровавая бойня».

Семен Соболев, офицер-пехотинец: «Еще до рассвета подъехала наша кухня. Нас накормили. Надо сказать, что у меня перед боем всегда был отменный аппетит, и я удовлетворял его чем только можно. Бой требовал много физических сил, а относительно возможных ранений в живот я думал так: не все ли равно, какое дерьмо будет вываливаться оттуда — сегодняшнее или вчерашнее. Раненый в живот в любом случае уже не жилец».

Бывало, однако, и по-другому, особенно когда к атаке готовились солдаты, для которых этот бой был первым.

«В траншее, по которой прохожу, тишина. Если разговаривают, то неторопливо, — вспоминал в своих записках о войне Семен Соболев. — Раздают завтрак — где-то позади окопов, в лощинке, остановилась кухня. Пахнет пшенной кашей и разваренным мясом, но аппетита это не возбуждает. Солдаты, отсутствием аппетита обычно не страдающие, безучастно берут котелки, пышущие вкусным паром, лениво ковыряют в них ложками. Иные попросту отставляют в сторону, в окопные ниши или на берму — узкую полоску дернины перед бруствером, не засыпанную землей при его сооружении.

На бровке бруствера рядком стоят котелки с нетронутым завтраком, суп подернулся светло-коричневой пленкой, из которой в некоторых котелках торчат ложки, — видно, очень взволнованы были их хозяева, коли забыли столь важный солдатский инструмент. Прислоненные к земляной стенке траншеи стоят аккуратно увязанные шинельные скатки, лежат, сиротливо поникнув лямками, вещевые мешки: в атаку приказано было идти, чтоб ловчее было, только с самыми необходимым.

На повозке — шинельные скатки, вещмешки, котелки.

Вспоминаю: на рассвете, когда мы проходили траншеей, уже покинутой ушедшей вперед пехотой, там стояли котелки с нетронутым завтраком, лежали скатки. Почему все это старшина везет с передовой, от солдат, а не к ним? Очевидно, поняв мое недоумение, старшина говорит:

— Я давно это погрузил, чтоб на новые позиции отвезть, как стемнеет. Повез. Да мало кому осталось свое взять. Вон сколько обратно везу»

Не попавшие после атаки ни в «наркомзем», ни в «наркомздрав» (на фронтовом сленге в могилу или госпиталь. — Авт.) солдаты шли дальше на Запад, и порой делали это так быстро, что полевые кухни за ними не поспевали и старшины тоже. Тогда приходилось переходить исключительно на

«Бабкин аттестат»

Питание за счет местного населения, либо банального мелкого воровства называли еще жизнью на «подножном корме», и «специалисты» по его добыванию имелись в каждой части. Особенно предприимчивой в этом плане приходилось быть матушке-пехоте. Обмоточному Ване частенько жилось на войне потруднее армейской интеллигенции — летчиков, артиллеристов, танкистов, а уж голоднее практически всегда. Стрелкам, автоматчикам, пулеметчикам, особенно в наступлении, нередко приходилось довольствоваться 800 г пайкового хлеба с утра пораньше и до конца дня только ремень потуже подтягивать.

Даже разжившись по какому-либо случаю продуктами, пехотинец или такой же пеший путешественник-сапер могли лишь порубать от души да взять в дорогу малость, сколько места в солдатском заплечном мешке — «сидоре» найдется. Танкисты, как правило, имели в боевой машине запас продуктов и порой попросту «нанимали» за них пехотинцев, когда требовалось вырыть укрытие для танка. О летчиках и говорить не приходится. Лучше всех на той войне обихаживали именно их да еще подводников. Специалисты, ничего не попишешь.

Герой Советского Союза летчик-истребитель Сергей Горелов вспоминал: «И под Москвой, и где бы мы ни были, питание у летчиков было отличным. Мы, когда попадали в тыл, скорее стремились на фронт, потому что в тылу очень плохо кормили. А там все ели сполна»

Окопникам же в бытовом плане приходилось похуже.

Так, скажем, как бойцу 154-го отдельного саперного батальона 3-й гвардейской танковой армии Григорию Богушу осенью 1944 года под Шауляем.

«Только на тягачах да «тридцатьчетверках» (другая техника застревала намертво) привозили к передовой необходимое: боеприпасы, сухари, гороховый концентрат, чикагскую тушенку в высоких четырехугольных банках и американские консервы «второй фронт» — в небольших круглых банках запрессованные молотые кости. На них мы варили бульон. Выковырнешь штыком в котелок и кипятишь на костре до тех пор, пока на поверхности появятся редкие блестки жира. Пили такой бульон, обжигаясь, чтобы согреться. Вкус у варева, как ныне злословят шутники, был специфический, век бы его не знать».

Здесь стоит сказать лишь несколько слов об истории появления иностранных продуктов к нашему солдатскому столу во время той войны.

Поставки в СССР продовольствия по ленд-лизу — знаменитой американской тушенки, яичного порошка, жиров, муки и других продуктов — сыграли действительно ощутимую роль в обеспечении питанием сражающейся Красной армии и частично тружеников тыла. 7 октября 1942 года глава советского правительства Иосиф Сталин направляет президенту США Франклину Д. Рузвельту послание, в котором высказывает пожелание о поставке в СССР самолетов-истребителей, алюминия, грузовиков и взрывчатки, а также пишет: «Кроме того, важно обеспечить поставку в течение 12 месяцев 2 миллионов тонн зерна (пшеницы), а также возможное количество жиров, концентратов, мясных консервов. Мы смогли бы значительную часть продовольствия завезти через Владивосток советским флотом, если бы США согласились уступить СССР для пополнения нашего флота хотя бы 2–3 десятка судов».

Уже 12 октября Рузвельт сообщает Сталину о предоставлении Советскому Союзу для использования на Тихом океане 20 торговых судов, а 16 октября 1942 года (в дни ожесточенных боев в Сталинграде. — Авт.) глава советского правительства получает следующее послание:

Ф. Рузвельт И. Сталину

«В ответ на Вашу просьбу я рад сообщить Вам, что предметы, о которых идет речь, могут быть выделены для поставок, как указано ниже:

Пшеница 2 миллиона коротких тонн[1] в течение оставшегося периода протокольного года приблизительно равными частями ежемесячно.

Грузовики 8000-10 000 в месяц

Взрывчатые вещества 4000 коротких тонн

в ноябре и по 5000 тонн в последующие месяцы.

Мясо 15 000 тонн в месяц.

Консервированное мясо 10 000 тонн в месяц.

Свиное сало 12 000 тонн в месяц.

Мыльная основа 5000 тонн в месяц.

Растительное масло 10 000 тонн в месяц.

В ближайшее время я сообщу Вам о поставках алюминия, которые я еще изучаю.

Я отдал распоряжение не щадить никаких усилий в целях полного обеспечения наших маршрутов судами и грузами и в соответствии с Вашими пожеланиями соблюдать приоритет по обязательствам, которые мы дали Вам».

Всего по ленд-лизу в военное время в СССР было поставлено 5 млн тонн продовольствия.

Был у нас в то трудное время и еще один союзник-помощник. Пусть и далеко не такой мощный, как Североамериканские Соединенные Штаты, но на добро памятливый и бескорыстный. К апрелю 1943 года из небогатой Монголии было направлено в СССР восемь эшелонов с продуктами и обмундированием. В начале победного 45 года пришел состоящий из 128 вагонов эшелон с подарками. Кроме того, монгольское правительство закупило и переправило в Советский Союз 500 тысяч лошадей, о которых фронтовики и после войны вспоминали добрым словом.

Но бывали моменты, когда и «специфическое варево» казалось солдату манной небесной, и тогда главным героем на фронтовой «сцене» становился тот самый «бабкин аттестат».

Летом 1942 года, когда бои под Старой Руссой приняли затяжной позиционный характер, с продовольствием у бойцов 44-й стрелковой бригады было более чем плоховато. И когда его доставка совсем осложнилась, лучший разведчик бригады Павел Некрасов сотоварищи, отправившись в очередной поиск, вернулись с немецкой стороны не с «языком», но с дойной коровой, которую они конфисковали у «снятого» ими с должности фашистского старосты и провели к своим через минные поля.

Живший перед войной в Алтайском крае и ставший на фронте минометчиком Мансур Абдулин вспоминает, как во время Сталинградской битвы по ночам фашистские транспортные самолеты сплошными эшелонами забрасывали в котел военные грузы. «Стреляя из трофейных ракетниц, мы сбивали с толку фашистских штурманов, — пишет Абдулин, — и сыпались сверху «посылки»: хлебные буханки, «эрзац», колбаса, тушенка, шерстяные носки, соломенные боты, сигареты, галеты и тому подобное. Хлеб в целлофановых оболочках, выпеченный, как говорят, в 1933 году. Но солдаты германский хлеб забраковали: вкуснее наших сухарей нет на всем свете»

Ивану Карнаеву, для того чтобы подкормиться самому и обеспечить приварок своим боевым товарищам, приходилось во время войны выступать в роли «браконьера» — глушил он в октябре 1943 года рыбу на Ладожском озере:

«Загрузили лещами полную лодку и еле остались живы, сначала едва не подорвавшись на собственном заряде, а потом попав под огонь заинтересовавшихся столь шумными рыбаками немецких артиллеристов. Ну к тем какие претензии? Война»

Порой для лучшего питания подразделений бойцы и командиры практически в боевых условиях налаживали фронтовые «подсобные хозяйства». В своем повествовании о войне сражавшийся на Волховском фронте офицер 192-го отдельного батальона связи Александр Невский пишет:

«Лето 1942 года выдалось сложным для сельского хозяйства, да и с организацией полевых работ были большие проблемы, поэтому в зимний период 1942–43 гг. овощами и картофелем мы почти не питались. Командование учло этот печальный опыт, и весной 1943 г. в войска была завезена рассада капусты и семенной картофель. Службы тыла дивизии и армии организовали выращивание овощей в 25-километровой зоне, прилагающей к линии фронта, откуда население было временно выселено. Для этого использовались все свободные и пригородные для сельского хозяйства участки земли. Урожай картофеля и капусты на этих участках был отменным. Летом мы усиленно заготовляли сено.

До созревания овощей употребляли в пищу молодой клевер, люди с охотой ели этот продукт, так как организм требовал витаминов. Разработанная рецептура блюд из клевера была достаточно разнообразной. Мне могут заметить, что я слишком много пишу о питании, но этот вопрос не праздный, особенно если учесть, что когда люди находятся в длительной обороне, то изучение винтовки и телефонного аппарата может быстро набить оскомину, и людей потянет на «подвиги», тогда ЧП не избежать. Однообразная обстановка — болото и лес, однообразная жизнь для молодых и сильных людей были испытанием весьма трудным. Если еще ухудшишь питание — жди беды. Бывали дни, когда в дивизии из продуктов была только американская соевая мука. В таких случаях повар Шеметенко приходил ко мне и жаловался, мол, обед вышел никудышный, ругать его будут. Делать нечего, иду на кухню снимать пробу. Красноармейцы стоят в очереди за обедом, ждут. Шеметенко наливает мне супа, ем с показным удовольствием и нахваливаю: «Хорошо наелся!» Солдаты хохочут, но уже не ругаются. Что делать, раз на раз не приходится».

Это точно, и питаться исключительно с помощью «бабкиного аттестата» многим бойцам Красной армии приходилось едва ли не с первых дней войны. И не у всех это сразу получалось. Выручали товарищи. Кто советом, а кто и личным примером. Красноармеец 79-й горнострелковой дивизии Николай Близнюк в своих воспоминаниях «Вам не 41-й!» написал об этом так:

«Ребята городские, смелые (недавние тульские студенты. — Авт.) быстро перешли на «бабкин аттестат». Однажды я и спросил: «А как вы питаетесь, где ночуете?» Отвечают: «Ты же знаешь, немцы, едва солнце на закате, заходят в деревню и останавливаются в западной ее части. А мы на выходе в восточной части облюбуем домик, попросимся, хозяйка не откажет, накормит и на ночлег оставит, и всегда спрашивает, когда будет немец и какой он. Отвечаем, что мы рано утром уйдем, а он через час-два придет, вот тогда вы и увидите, какой он, мы сами его близко не видели. Просим пораньше приготовить нам завтрак, а если проспим подъем, разбудить нас.

Войдем в первую деревню, смотрим, где идет дымок из трубы и пахнет съестным. Заходи и будешь сыт.

Доходим до первой избы, один из туляков шасть в калитку, я за ним, другой меня за рукав — нельзя: один зайдешь — хорошо накормят, два — хуже, а четыре — совсем голодными выйдем. Вон домов много, иди и выбирай».

Вот по какому принципу Николай, а вместе с ним и тысячи его товарищей по оружию, и питался. Тем более что кроме традиционного сострадания к ближнему у нашего населения летом и осенью 1941 года еще имелся определенный запас продуктов. Дальше стало труднее — любовь к ближнему не ослабела, но вот с провиантом стало не в пример хуже. Зачастую его прятали и от чужих, и от своих.

Вот какой случай, произошедший под Ржевом, описывает в своей книге писательница Елена Ржевская. В пустой деревне, находящейся в прифронтовой полосе отчуждения, красноармейцы обнаружили в палисаднике одного из домов холмик. В него был вбит кол, а к нему прикреплена дощечка: «Здесь похоронен Васильев Николай Васильевич. Мир праху твоему». Смышленые бойцы разрыли холм, вынули из ямы, оказавшейся погребком, засыпанную в нее картошку, насыпали землю обратно и поставили табличку: «Воскрес и пошел на фронт».

Владельцу картошки такой оборот дела вряд ли показался смешным и утешить себя он мог, пожалуй, только тем, что трагикомические случаи на войне случались довольно часто. Это ведь тоже была жизнь, только в экстремальных условиях.

Вот только два рассказа офицера-артиллериста Ивана Новохацкого — человека, судя по всему, с большим чувством юмора, не утерянного даже в кошмаре войны, о том, как приходилось им жить по «бабушкиному аттестату» во время пути по Западной Украине в 1944 году:

«Располагаемся на ночлег. Солдаты голодные, кухни нет, она одна на дивизион, и когда будет — трудно сказать. Подзываю командира отделения разведки, даю ему деньги и посылаю в село купить что-нибудь съедобное. Проходит час, второй, а моих разведчиков с сержантом все еще нет. Стало уже совсем темно, когда они появились, сопровождая огромного вола с метровыми рогами. Другого ничего не нашли и увели вола, лежавшего на улице.

Решили вола застрелить и в котелках сварить мясо. Даю пистолет командиру отделения разведки Сотникову. Вола поставили на краю оврага. Командир орудия, здоровенный сержант Доценко, держит скотину за рога, а Сотников целится волу в лоб. Звучит выстрел, после чего вол так мотнул рогами, что Доценко полетел в овраг.

Вол задрал хвост и дал стрекача от боли. Сотников успел ухватить его за хвост и помчался за ним. Из пистолета стреляет животному в зад — в ответ струя крови и кала в лицо и на одежду Сотникова, еще выстрел — и снова такой же результат. Вол продолжает бежать в горячке что есть духу. Все это проходило в кромешной тьме, и не видно было, где Сотников с волом и что там происходит.

Наконец в темноте нашли мертвое животное, а недалеко от него и Сотникова, который чертыхался и ругался на чем свет стоит. Если бы его в этот момент увидел кто-нибудь посторонний, то наверняка бы перепугался насмерть: облитый кровью, измазанный воловьим калом, вываленный в соломе и грязи — результат поединка с флегматичным на вид волом. Посмеялись, конечно, от души. Солдаты стали обдирать шкуру вола, делить его на части, по котелкам и ведрам, и вскоре запылали костры, и запахло мясом. Часа через два от вола остались шкура, метровые рога да копыта.

С трудом отмыли Сотникова.

Чтобы добраться до Доценко, пришлось прорубать в овраге просеку в колючем терне, а затем сержанта отправили в санчасть — на нем не было живого места, весь ободран колючками. И потом до самого конца войны нередко балагурили солдаты на эту тему, подговаривая Сотникова на очередную скотину.

Как потом выяснилось, Сотников целился волу в лоб, а попал в нижнюю губу. Тот, конечно, отреагировал соответствующим образом».

«Голодные, мокрые, смертельно уставшие, зашли в ближайшую хату обогреться и отдохнуть. Мой разведчик Коля Кущенко из Киева особой стеснительностью не страдал и немедленно попросил у хозяйки что-нибудь поесть. Та живо отвечает: «Ничего нэма, всэ нимци забралы». Кущенко: «Ну хоть воды дай попыть». Хозяйка опять скороговоркой: «Нэма, нимци всэ забралы».

Кущенко недолго думая расставляет посреди хаты буссоль. Это артиллерийский прибор для ведения разведки и направления орудий на цель при стрельбе с закрытых позиций. Он представляет собой большой компас с магнитной стрелкой, лимбом с делениями угломера и оптический монокуляр сверху. Устанавливается прибор на треногу.

Хозяйка стоит рядом и наблюдает за Кущенко. Он освободил магнитную стрелку, и она, покачиваясь из стороны в сторону, одним концом случайно показывает на шкаф у стены. Кущенко говорит хозяйке: «Бачишь, стрелка показуе, что там у тэбэ есть хлиб та сало». Удивленная женщина отвечает: «Та трохы е», достает из шкафа шмат сала на килограмм и булку хлеба. Нас дважды просить не надо было — голодные как волки.

Кущенко опять подходит к буссоли, колыхнул стрелку и говорит хозяйке: «Сейчас побачим, шо у тэбэ ще е». Хозяйка поспешила с ответом: «Та е, е». Лезет в погреб, достает оттуда соленые помидоры, огурцы, из печки чугунок вареной картошки, из шкафа кувшин молока. Мы неплохо закусили. Хозяйка сидит с нами рядом за столом, подперла щеку рукой, с жалостью смотрит на нас. Мы же, по сути, почти все были еще пацанами: мне недавно исполнилось двадцать, Кущенко, наверное, не более восемнадцати. Его подобрали наши солдаты где-то возле Днепра, так он и остался в батарее. Остальным солдатам также по девятнадцать-двадцать лет.

Потом, когда мы уже расправились со всем, что было на столе, хозяйка сделала вывод: «Ось тэпэр я розумию, чому вы нимця пэрэборолы — у его такой техники нэма». Мы рассмеялись, поблагодарили женщину и двинулись дальше».

Правда, для получения какой-то пищи у местного населения часто пользоваться «прибором» разведчика Кущенко не приходилось. И в России, и на Украине, и в Белоруссии люди, как правило, делились с воинами-освободителями последним куском.

Призывавшийся в армию из Камня-на-Оби Герой Советского Союза Михаил Борисов:

«Помню, в станице Морозовская (под Сталинградом. — Авт.) захватили немецкие армейские склады. И мы, и местные жители вдоволь попользовались их продуктами. Когда шли по улице, жители выхватывали солдат из строя и уводили домой в гости. Ко мне старушка подходит со слезами: «Сынок, у всех гости, а ко мне никто не идет. Пойдем ко мне». Я пошел. В одной комнате чугунки с горячей водой стоят, в другой — корыто, рядом — чистое белье. Она говорит: «Сынок, ты помойся, смени белье, грязное брось в угол, я потом постираю». — «Да не надо белья». — «Нет, переоденься, это белье моего сына, может быть, его там тоже кто-нибудь обогреет». Я помылся, переоделся. Выхожу. На столе уже — сковородка с картошкой и тушенкой. Картошка у них, естественно, своя. А тушенка немецкая. Я первый раз за то время, пока был на фронте, наелся! Я говорю: «Спасибо, спасибо». — «Тебе спасибо, что не побрезговал, зашел».

Случалось и нашим бойцам угощать население трофейными продуктами и в итоге порой попросту кормить друг друга. Один такой случай описал Мансур Абдулин:

«23 сентября 1943 года вошли в Полтаву. Нас встретили женщины и старики. Исхудалые — кожа да кости. Но радостные. На разрушенной мельнице мы обнаружили приготовленную к эвакуации в Германию муку, которую тут же начали раздавать солдатскими котелками полтавчанам.

Не прошло и часа, как нас, освободителей, начали угощать полтавскими галушками».

Однако главным приварком к армейскому пайку все долгие военные годы была, конечно же, она — родимая картошечка. Спасались ею мы, спасались немцы, румыны, итальянцы и прочая наползшая на нашу землю нечисть.

В своем рассказе «Ода русскому огороду» трижды раненный на той войне русский писатель Виктор Астафьев признался в любви к этому немудреному продукту, и нет сомнения, что под этим признанием подписались бы все фронтовики-окопники Великой Отечественной.

«Фронтовые дороги длинные, расхлюпанные, — читаем мы в этом рассказе. — Пушка идет или тащат ее, танк идет, машина идет, конь ковыляет, солдат бредет вперед на запад, поминая к разу кого надо и не надо. А кухня отстала. Все-то она отстает, проклятая, во все времена и войны отстает. Но есть солдату надо хоть раз в сутки! Если три раза, оно тоже ничего, хорошо-то три раза, как положено. Один же раз просто позарез необходимо.

Глянул солдат налево — картошка растет! Глянул направо — картошка растет! Лопата при себе. Взял за пыльные космы матушку-кормилицу, лопатой ковырнул, потянул с натугой — и вот полюбуйся, розоватые либо бледно-синие, желтые иль белые, что невестино тело, картохи из земли возникли, рассыпались, лежат, готовые на поддержку тела и души.

Дров нету, соломы даже нету?! Не беда! Бурьян везде и всюду на русской земле сыщется. Круши, ломай через колено, пали его!

И вот забурлила, забормотала картоха в котелке. Про родное ведь и бормочет, клятая! Про дом, про пашню, про огород, про застолье семейное. Как ребятишки с ладошки на ладошку треснутую картоху бросают, дуя на нее, а потом в соль ее, в соль и — в рот, задохнувшись горячим, сытным паром.

И уже нет никакой безнадежности в душе солдата, никакого нытья. Замокрело только малость в глазу, но глаз, как известно, проморгается!

Поел картошки солдат, без хлеба поел, иной раз и без соли, но все равно готов и может вперед двигаться, врагу урон наносить.

Случалось, воды нет. В костер тогда картошку, в золу, под уголья. Да, затяжное это дело и бдить все время надо, чтоб не обуглилась овощ. А когда бдить-то? В брюхе ноет, глаза на свет белый не глядят от усталости. Значит, находчивость проявляй — в ведро картошек навали, засыпь песочком либо землею, чтоб не просвистывал воздух, и через минуты какие-нибудь кушайте на здоровье продукт первой важности, в собственном пару!

А еще проще простого способ есть: насыпь полную артиллерийскую гильзу картох, опрокидывай ее рылом в землю, пистоном вверх, разводи на гильзе огонь, а сам дрыхни без опаски. Сколько бы ты ни спал, сколько бы ни прохлаждался — картофель в гильзе изготовится так, что и шкурку скоблить ножом не надо — сама отлупится!»

Впрочем, случалось на войне, и нередко случалось, когда и такие немудреные блюда приготовить у бойцов возможности не было. Даже картошки под рукой не имелось. Тогда шли в ход другие «рецепты», которые порой выходили «поварам» боком, да очень болезненно.

«Занесли хозвзводовцы мешок. В мешке брикеты — смесь мякины овсяной с мукой. Колючие, как ежики. «Что ж, — думаю, — кони ели наш хлеб, теперь наша очередь пробовать их корма, — вспоминал о лихом времени Мансур Абдулин. — Положи в котелок с водой, — наставляет меня Смирнов, — вскипяти мякину, а кисель выпей. Можно голод обмануть.

Взвалил я на свою горбушку мешок с комбикормом и ходу домой. Сварили мы всей ротой несколько брикетов в котелках и с голодухи съели вместе с мякиной, которая вроде бы обмякла, и мы думали — обойдется.

Через двое-трое суток началось непредвиденное. Хочется сходить по тяжелому, а больно! Отставить! Но ведь опять хочется. Начнешь. Боль — режет как когтями. В глазах темнеет. А будь что будет — никуда ведь не денешься!..

Реву, как боров под ножом, на всю передовую. Потом, согнувшись, постанывая, поджав живот, иду «домой» в окоп, как после операции тяжелой — в палату. «Ну, — думаю, — не фрицы меня убьют, так убьет меня моя глупость. Зачем я мякину-то сожрал? Ведь говорено было!

И остальные отделались точно так же: слышно то там, то в другом конце кто-то взревет»

Иван Новохацкий: «После Северо-Западного фронта с его дремучими хвойными лесами и безбрежными болотами Украина показалась нам раем. Утром, проснувшись в лесу, мы увидели яблони и груши с плодами, и хотя они были дичками, горькими и кислыми, нам показались сладкими и вполне съедобными. Рядом с лесом простиралось большое поле со спелой кукурузой, которой мы быстро воспользовались: варили, сколько можно было вместить в котелки и ведра.

Свободные от дежурства разведчики все время тратили, чтобы добыть что-нибудь съестное. Однажды командир отделения разведки принес мешок муки. Заскочил, возбужденный, в наш подвал и с ходу говорит мне: «Лейтенант, снимай нижнюю рубашку, я уже свои кальсоны снял и променял на муку, старик на мельнице пообещал наскрести по углам еще с котелок». Пришлось снимать и менять — голод не тетка. Зато два дня мы «пировали»: на куске железа пекли оладьи, правда, жира никакого у нас не было».

Бывший командир стрелковой роты, яровчанин Юрий Соколов: «Подо Ржевом место было гиблое. Немецкие летчики гонялись чуть ли не за каждым человеком, каждой повозкой, а потому с продуктами у нас было плоховато. Ели конину, а то и сухарик один на день. Помню, солдат у нас один пришел с дежурства и говорит: «Эх, есть так хочется, невмоготу, лучше уж убило бы, чем так». Минуты не прошло, шальной пулей его наповал. Вот так намолил себе».

Некоторые, опасаясь близкой смерти, старались хотя бы не на голодное брюхо ее принять, и если какой запас еды имелся, съедали его немедленно.

— Случалось, разрывавшаяся над окопом шрапнель достигала цели. После одного из таких обстрелов по окопам пронеслось: убило Ахмеджанова — связного батальона. Осколок угодил в голову, — вспоминал воевавший в 42-м на Северо-Западном фронте Николай Старшинов. — Когда обстрел прекратился, мой друг Павлин Малинов, второй номер нашего пулеметного расчета, вылез из окопа, уселся на бруствере, развязал неторопливо свой вещмешок, достал из него кусок хлеба и стал его уплетать

— Что ты делаешь?! Лезь в окоп! — крикнул я ему.

— Да вот хлеб у меня еще остался, — отвечал он, — надо доесть. Убьют — будет обидно, сам голодный, а хлеб пропадает зря. А то еще фрицы уплетут.

Софья Дубнякова, санинструктор: «Побежали по льду Ладожского озера в наступление. Тут же попали под сильный обстрел. Кругом вода, ранят — человек сразу идет ко дну. Я ползаю, перевязываю, подползла к одному, у него ноги перебиты, сознание теряет, но меня отталкивает и в свой «сидор», — мешок, значит, лезет. Свой НЗ ищет. Поесть — хотя бы перед смертью. А мы, когда пошли по льду, получили продукты. Я хочу его перевязать, а он — в мешок лезет и ни в какую: мужчины как-то очень трудно голод переносили. Голод для них был страшнее смерти»

Впрочем, даже такие передряги для той войны были еще «цветочками». Имелись у нее и «ягодки», и появлялись они чаще всего, когда бойцы попадали в

Окружение

Много их было во время Великой Отечественной. Ниже речь пойдет только об одном. Одном, из самых страшных.

4 января 1942 года войска 2-й Ударной армии (УА) прорвали у деревни Мясной Бор немецкую оборону и устремились к блокированному Ленинграду. Они продвинулись на 75 километров к западу, достигнув железнодорожной станции Рогавка, и на 40 километров к северу, не дойдя 6 км до Любани. Приказ наступать все дальше и дальше, невзирая на фланги, привел к образованию Любанской «бутыли» — территории площадью в 3 тысячи кв. км с узкой горловиной в месте прорыва.

Этот четырехкилометровый «коридор» — единственный путь, обеспечивающий снабжение наступавших частей, превратился в огнедышащий клапан, который немцы все время пытались захлопнуть, а мы — раскрыть. Наши недаром называли его «Долиной смерти», а фашисты поставили указатель с надписью на немецком языке «Здесь начинается ад».

19 марта немцы ударами с севера и юга перекрыли горловину. Теперь связь окруженной 2-й Ударной армии с базами снабжения осуществлялась только по воздуху. Но много ли могли перевезти двухместные фанерные «уточки» — учебные самолеты У-2, которыми в основном был оснащен Волховский фронт? Один-два мешка сухарей или мешок муки, который порой падал в лесную чащобу или болотную трясину. К тому же и сбивали «уточек» ежедневно.

В Центральном архиве Министерства обороны (ЦАМО) сохранилось донесение командующего 2-й УА генерал-лейтенанта Власова (того самого. — Авт.) в штаб Волховского фронта от 21 июня 1942 года. В нем говорится: «Войска армии три недели получают по 50 г сухарей. Последние три дня продовольствия совсем не было. Доедаем последних лошадей. Люди до крайности истощены, наблюдается групповая смертность от голода. Боеприпасов нет». 25 июня немцы окончательно закупорили «горлышко»

В попавшую в окружение 2-ю Ударную армию входили и две сформированные в Алтайском крае дивизии: 87-я кавалерийская в Барнауле и 372-я стрелковая в Бийске. Очень многие из бойцов и командиров этих частей навсегда остались в волховских лесах и болотах либо сгибли в плену.

Около шести тысяч красноармейцев и командиров вывел тогда из окружения уроженец Залесовского района нашего края, командир 372-й стрелковой дивизии полковник Николай Коркин. Трагическую судьбу других тысяч разделил отец четверых детей рубцовчанин Дмитрий Голубцов. Он попал в плен в Мясном Бору в феврале 1942 года и умер в немецком лагере военнопленных в Польше летом того же 42 года. 9 мая 1989 года у воинского мемориала в селе Мясной Бор были захоронены найденные поисковиками останки 53 погибших в этом окружении воинов. Среди них прах Якова Захарова, колхозника из села Фунтики Топчихинского района (опознан по смертному медальону).

О страшном голоде, который стал причиной смерти многих бойцов и командиров, попавших в это окружение, уцелевшие вспоминают на страницах книги «Трагедия Мясного Бора». (Составитель Изольда Иванова.) Вот отрывки из некоторых повествований.

И.М. Антюфеев, бывший командир 327-й стрелковой дивизии: «Находясь почти три месяца в окружении, мы съели все, что можно было есть: сначала резали еще живых лошадей, а потом их трупы, вытаявшие из-под снега — все шло на питание. Также от голода спасали березовый сок и хвоя».

И.Д. Никонов, бывший командир взвода роты связи в 382-й стрелковой дивизии: «Немцы вывешивали на деревьях буханки хлеба, кричали: «Рус, переходи к нам, хлеб есть!» Но никто из моих бойцов на эту провокацию не поддался. Большое им спасибо за это.

Утром пошли в наступление, но немец открыл по нам такой огонь, что сразу прижал к земле. Убило Крупского — пожилого опытного солдата. Рядом со мной лежал солдат из пополнения Пушкин, лет двадцати. Говорит: «Поползу, посмотрю, нет ли у Крупского в мешке что проглотить».

Сказал ему: «Не смей!» Он не послушал, пополз, ранило. Пуля угодила в лоб. Вышла в затылок. Жил еще часа три»

И.Д. Елховский, бывший комвзвода отдельного артдивизиона: «За счет немцев питались. Бои в обороне были каждодневные. Они атакуют — мы отбиваемся. Горы их набивали. Ночью по жребию на нейтралку ползали — убитых немцев ощупывать, чтобы хоть чем-нибудь поживиться. Потом немцы догадались и стали посылать в бой без ранцев, с одним оружием.

Особенно тяжким был июнь месяц. Боеприпасов мало. Хлеба нет. Ели листья, корешки, лягушек. У меня детство было голодное — знал, какие травы съедобные»

С.П. Пантелеев, ветфельдшер, бывший боец 50-го отдельного разведбата 92-й стрелковой дивизии: «Снег разроешь — травы нарвешь. Березовые ветки мелко-мелко нарубишь, запаришь, с травой перемешаешь и даешь лошадям. У них от такой еды колики, а что делать? Мы и сами на подножном корму были — что лошади ели, то и мы. Клюквой они, правда, брезговали. Кой-когда сухари получали — по одному на брата.

Немцы — в деревнях, в тепле, сытые. Мы — в лесу, на морозе. Кухонь здесь уж вовсе не видывали. Ямку под елкой выроешь, костерок махонький разведешь, снегу в котелке натопишь. Когда конинкой разживешься — поваришь ее сколько-нибудь без соли да полусырую и сжуешь. В разведбат вообще ничего не доставляли — у врага добывайте! Ну и добывали: иной раз просто из-за толстого ранца немца пристрелишь»

А.С. Добров, бывший командир батареи 830-го артиллерийского полка 305-й стрелковой дивизии: «Вот обычный суточный рацион нашего питания: одна пачка концентрата пшенной каши — 150–200 г на 10 человек, каждому столовая ложка сухарных крошек и иногда чайная ложка сахарного песку, а соли совсем не было. Если в полку убивали лошадь, то ее делили на все батареи. На каждого доставалось не более 100 г мяса, его варили, макали в сахарный песок и ели. Немало было дней и без сухарных крошек, и без сахара.

Как только появился щавель, с передовой выделили двух бойцов в наряд на кухню. Они должны были утром нарвать щавеля, вскипятить с водой, и эту чуть кисловатую жидкость, еле-еле теплую, разнести по окопам. Наступило утро, а бойцы не встают — умерли во время сна от истощения»

И.И. Калабин, бывший шофер 839-го гвардейского артполка: «Думал ли я когда-нибудь в свои 23 года, что доведется съесть целую лошадь со всей амуницией, уздечкой и гужами? А ведь пришлось. Кто поедал неумело — помер, кто «по всем правилам» — выжил. Наша находчивость и выносливость поражали фашистов. Ну скажите на милость, какому немцу пришло бы в голову съесть лошадиную амуницию? А мы даже специальный рецепт изобрели. Привожу его полностью: вдруг кому-нибудь еще пригодится?

Гужи, хомуты, кирзу, ремни и прочее разрезать на кусочки. Из кусочков кожи удалить грязь. Заложить кусочки в котелок, залить водой, воду слить. Снова залить водой и варить с добавлением веток смородины и березы 20–40 мин. Если запаха чистого дегтя не будет — готово к употреблению.

Все, что мы ели, было до чертиков противным. Наши «заменители хлеба» — ольховые шишки и костная мука — в глотку не лезли — душа бастует, не принимает до тошноты. Жить хотелось, а жизни не было. Умереть бы надо, да смерть не шла.

Вообще разговоры о смерти были обычными. Я как-то спросил Мишу Патрушева: «Чего бы ты хотел перед смертью?» А он ответил печально: «Помыться в бане, поесть по-человечески — и капут» А ведь у него были жена, мать, дочка, а он о них и не вспомнил. Вот она, голодуха наша, что вытворяла — оставляла нам одни животные желания»

Н.И. Кузенина, старший лейтенант медслужбы запаса: «Было у нас несколько банок консервированной крови, непригодной для внутривенного вливания. Хирург мне сказал: «Спроси у раненых, будут ли они ее пить?» Я каждому дала по столовой ложке. Вокруг рта получились красные ободочки. И те ободочки у меня перед глазами до сих пор».

Кому — война, кому — мать родна

Кому — война, кому — мать родна

(Русская пословица)

В тяжелейших условиях окружения либо в схожих с ним обстоятельствах офицеры и даже генералы (по крайней мере часть из них) ели, как правило, то же, что и их подчиненные. Здесь хочется привести только один случай того, как люди при больших погонах смогли и в тяжелейшее время остаться людьми. Как, к сожалению, бывало далеко не всегда.

Произошло это в марте 1942 года под Старой Руссой, когда 364-я стрелковая дивизия, которой в то время командовал генерал-майор Ф.Я. Соловьев, продвинулась далеко вперед и оторвалась от своих баз снабжения на полтораста километров. О дальнейшем — в рассказе воевавшего в составе этой части Максима Коробейникова:

«Дивизионный обменный пункт (ДОП, как его сокращенно называли), тот самый, который кормит дивизию, был пуст, как вывернутый карман. Дорога, связывающая его с базами снабжения, была пустынна. Над ней днем и ночью висели немецкие самолеты. Ни одна машина уже десять дней не могла прорваться к нам. Немецкие летчики гонялись и нещадно расстреливали всякого, кто появлялся на дороге.

Во всей дивизии одна лошадь осталась — худой, костлявый, еле живой жеребец комдива. Кормить его было нечем, и он целыми днями, рассказывали (я-то сам не видел), как олень, пасся у штаба дивизии — грыз деревья и доставал из-под снега какую-то сгнившую старую зелень, которая еще не успела ожить.

Но и жеребец комдива продержался недолго. Однажды генерал подъехал на нем к переднему краю (комдив в то время плохо ходил — тоже недоедал). Слез с жеребца, оставил его в лощинке, укрытой от обстрела, и ушел проверять оборону.

Вернулся, а жеребца нет. Только лука от седла осталась металлическая, копыта и грива. Все остальное унесли: не только мясо по кусочкам разобрали, но и кожу седла! Хорошая была кожа, сыромятная. Ее можно было долго варить, неплохой бульон получался.

Комдив, конечно, рассвирепел:

— Что за славяне дикие?! Разве для них есть что-нибудь святое?

Командир пулеметной роты старший лейтенант Рябоконь — прямой был человек и начальников не боялся — вступился за «славян»:

— Товарищ генерал, жеребца-то вашего ранило. Он все равно подох бы. Чего же добру пропадать?

— Вот ты какой бестолковый! — накричал на него комдив. — Ну ладно, растащили, так хоть кусок мяса генералу бы оставили, бессовестные.

Рябоконь согласился с комдивом:

— Вот это, товарищ генерал, поступок безобразный. Узнаю, накажу.

А комдив был настолько огорчен, что, получалось, даже жаловался нам:

— Понимаете, у своего генерала лошадь съели! Вы думаете, мне тоже есть не хочется?! Жалко было, дураку. Надо было съесть.

Обратно до штаба дивизии генерал еле дошел, настолько был слаб».

Однако причинами возникающей в частях и соединениях Красной армии нехватки продовольствия, а то и попросту голода, далеко не всегда были действия врага, и сохранившиеся по сей день неистребимо живучие «плохие погодные условия». Кроме них существовали, так же созвучные сегодняшнему дню и в то же время традиционные для россиян, бюрократия, чиновничье бездушие и неистребимое никакими карами воровство. О котором, впрочем, рассказ впереди и рассказ отдельный. Больно уж тема обширная. Сейчас же хочется привести только два воспоминания фронтовиков, служащих своеобразной иллюстрацией к старой русской пословице про войну и мать родную.

Офицер 192-го отдельного батальона связи Александр Невский: «15 апреля 1942 года мой заместитель по тылу старший лейтенант В.К. Волошин вернулся из дивизионного обменного пункта (ДОП) без продуктов. Оказалось, что месячная норма мяса (консервы) и сахара батальона связи, а также пять буханок хлеба получены начальником штаба полковником Алексеевым».

Ни сахара, ни хлеба, ни консервов связисты, несмотря на требования не робкого в отношениях с начальством Невского, от обжиравшего своих же солдат полковника Алексеева так и не получили.

Вот как вспоминает о вызове к тыловому начальству бывший санинструктор и снайпер 1083-го стрелкового полка сформированной в Славгороде 312-й стрелковой дивизии Зоя Некрутова-Кутько:

«Мы являемся с Тамарой Несиной в землянку, сидят два подполковника, стол накрыт по-царски, бутылки и всякая изысканная снедь. Они галантно приглашают нас за стол. Конечно, сразу подозрительно все это было, можно было сразу развернуться и уйти. Но какой соблазн, мы такого не только не едали, но и не видали. Кормили нас в пехоте незаслуженно плохо. Помнится, как-то по ошибке на походе нас покормили в столовой по летной норме, вот это была еда да. Сейчас я понимаю, что так и нужно было кормить летный состав, а тогда немного зло взяло. Нас-то кормили иначе. Подмороженную картошку, к примеру, чистить не надо, положи в воду, чуть отогреется, разморозится, нажмешь на нее, и она выскакивает из кожуры, как пуля из гильзы. А вареную картошку с пшенкой заправляли лярдом — такой вонючий американский комбинированный жир, пусть бы они его сами жрали.

А вот тыловые чины себе позволяли такую не всегда заслуженную роскошь. Ну что ж, пора бы и нам попробовать-то, чем питаются наши «кормильцы». Сели, поели, пить отказались, встали, сказали спасибо и направились к выходу. Я первая, Тамару за руку, нам преградили дорогу: «Так не пойдет, надо расплатиться». Какой стыд! Я говорю, что нам нечем расплачиваться, кроме своей чести, и плохо то, что вы свою офицерскую честь теряете, и я сейчас буду так кричать, что все часовые сбегутся. Нам открыли дверь и чуть не вышвырнули».

О деятельности на фронте таких вот подонков-«кормильцев» и их «заботе» об окопниках можно, в частности судить по телефонограмме члена Военного совета Отдельной Приморской группы войск Льва Мехлиса, отправленной им 4 января 1942 года начальнику тыла Красной армии генералу А.В. Хрулеву после проверки положения с обеспечением в 4-й армии: «Положение с продфуражом нетерпимое. На 2-е января, по данным управления тыла, в частях и на складах армии мяса — 0, овощей — 0, консервов — 0, сухарей — 0. Кое-где хлеба выдают по 200 грамм. Что здесь — безрукость или сознательная вражеская работа?»

И еще примечательный (и в чем-то созвучный нынешнему дню) документ, который, невзирая на размер, стоит привести почти полностью:

«Докладная записка ОО НКВД СТФ в УОО НКВД СССР «О недочетах в существующей системе продовольственного снабжения войск действующей армии»

27 октября 1942 года

Зам. народного комиссара внутренних дел СССР комиссару государственной безопасности 3 ранга.

Многочисленные сигналы, поступившие от особорганов фронта (Сталинградского. — Авт.) о фактах плохого обеспечения питанием личного состава частей, поставили перед Особым отделом фронта задачу — изучить причины, порождающие срывы и несвоевременное обеспечение питанием военнослужащих передовых частей, главным образом рядового состава (выделено мною — Авт.)

Из полученных материалов видно, что существующая система продовольственного снабжения войск действующей армии в ряде случаев является тормозом нормального обеспечения продовольствием частей, что в свою очередь отрицательно отражается на ходе боевых операций.

Установленная приказом НКО № 312 система снабжения рассчитана на образцово организованный и налаженный процесс снабжения и его технического оформления (своевременная отчетность, получение и выдача продовольственных аттестатов, прикрепление к определенным складам, столовым и т. п.), что в условиях боевых действий не всегда предоставляется возможным это сделать.

Такие части, как отдельные бригады, артиллерийские и минометные полки и даже дивизии, которые в ходе боевых операций перебрасываются с одного участка фронта на другой, часто не могут своевременно оформить прикрепление и открепление на снабжение, а это приводит к тому, что части, выполняющие большие, подчас решающие боевые задачи на определенном участке фронта, по нескольку дней не снабжаются продовольствием (186 и 507 истребительно-противотанковые полки, 1159 артполк, 140 минометный полк и многие другие), а большинство работников продовольственных отделов армий и фронта в первую очередь обращают внимание на формальную сторону дела — на документ и менее всего думают об обеспечении питанием бойцов и командиров, находящихся на передовой линии фронта. В связи с чем в таких случаях нередко красноармейцы переходят на самоснабжение, просят у местного населения кусочки хлеба, собирают в огородах овощи или получают от довольствующих органов не то, что им положено, — муку или зерно.

13 сентября в районе Даргоры (Сталинград), куда был направлен основной удар противника, прибыли на подкрепление артиллерийские части. Бойцы 84-го артполка прямо на передовой, во время отражения огнем наступающего врага, организовали выпечку лепешек из муки на раскаленных жестянках, в исключительно антисанитарных условиях. Такое положение на фронте можно встретить во многих частях.

В результате указанного, в ряде мест казенно-бюрократического отношения к делу некоторых работников интендантства, части и соединения часто остаются без продуктов, без питания, что вызывает различного рода отрицательные проявления и настроения среди бойцов и командиров, отражающиеся на боеспособности той или другой части.

Например, красноармеец пулеметной роты 1 батальона 1045 сп, 284 сд (62 армия) Агапов в письме к своему отцу 26 сентября писал: «Нахожусь в очень плохом положении. Вот уже 3 дня, как я не кушал. Немец очень сильно бомбит, а я лежу в окопе голодный, на спине пулемет, стрелять нет сил, хочется кушать и кушать».

1 и 2 октября вновь прибывшее пополнение в 15 гв. Сд (57 армия) не было обеспечено питание только потому, что на него не были своевременно получены продукты, так как аттестаты проходили по разным инстанциям несколько дней, в связи с этим бойцы проявляли открыто свое недовольство.

Так, красноармеец Кирилов заявил: «Нас здесь не кормят, погибнешь не от пули, а от голода».

Красноармеец Мернуц писал своей жене: «Марта! Как я сегодня проживу день — не знаю. Пошел позавтракать, не хватило, и так бывает часто. Как видишь, кормят нас «хорошо». А в АХО такие морды сидят, что орудия на фронте могли бы тягать. Они заведуют — один маслом, другой сахаром, третий спиртом. В военторге еще проще: там вся «своя» компания, все ходят в синих брюках с окантовкой, с блестящими воротниками, умываются туалетным мылом, ходят в носках, а здесь портянок негде достать, все у тебя в дырах и голоден, как волк. После войны работники АХО и военторгов будут жить, а мы, наверное, опять будем получать паек».

В группе бойцов 612 ИПТАП (64-я армия), выражая свое недовольство питанием, красноармеец Белоусов говорил: «С питанием у нас дело неважное, все время дают одну пресноту, то кормили галушками, а теперь перешли на сечку. Хозяйственники не заботятся о бойце. Продукты на каждом пункте выдачи «усыхают» и пока дойдут до красноармейца, нормы уже нет».

Красноармеец 149 ОСБр (62-я армия) Абросимов пишет своей жене в Мордовскую АССР: «Я нахожусь на волоске от смерти. Сегодня, 15 октября, все кишки перевернуло и сильно рвало. Вся причина в этом — проклятые галушки да каша из пшеницы. Лучше быть голодным, но не есть эту пищу. Вдобавок к этому стали давать муку, вот и представь себе, что мы кушаем»

Совершенно не учтены приказом НКО № 12 и такие случаи, как обеспечение продовольствием выводимых из боя остатков частей и подразделений (где зачастую нет никого из командиров), военнослужащих, выходящих из вражеского окружения. Такие факты в условиях Сталинградского фронта многочисленны. Эта категория военнослужащих неделями и более питается тем, что находит на колхозных полях и огородах, или существует за счет подачек местного населения.

В штабы армий и фронта, из частей и соединений, находящихся на передовой линии, по различным служебным вопросам ежедневно приезжает значительное количество лиц начальствующего состава, и все эти люди, как правило, не имеют возможности даже пообедать, так как имеющиеся у них талоны на питание действительны только по месту их службы, несмотря на то, что им иногда приходится оставаться на продолжительное время и не получать питания ни здесь, ни по месту своей службы.

То же самое получается и с рядовым составом, командируемым по заданиям, — посыльными, дежурными, связными, выделяемыми в другие части.

Кроме того, даже те военнослужащие, которые имеют при себе продаттестаты, также не берутся хозяйственниками на довольствие в других частях потому, что по их аттестатам продсклады продуктов не отпускают, так как каждая часть, учреждение получают продовольствие по количеству лиц, находящихся на штатной службе.

К изложенным выше недочетам в системе обеспечения продовольствием войск относится и существующая неразбериха и беспорядок в прикреплении частей (армий) к продскладам, которая приводит к тому же, что части и соединения, находящиеся вблизи от продскладов, оказываются прикрепленными не к ним. Особенно остро оказывается это на частях, прибывающих вновь на фронт, которые на марше задерживаются больше срока, чем были получены ими продукты, к тому же такие части передаются из одной армии в другую, еще находясь в пути, и о снабжении их никто не заботится.

За срыв снабжения продовольствием личного состава и саботаж отстранены от должностей ряд ответственных командиров и начальников интендантства.

Так, по нашей информации, приказом Военного совета фронта № 017 от 24. 09. 42 г. снят с занимаемой должности и отдан под суд начальник продотдела 64-й армии, подполковник интендантской службы Благовещенский, арестован Особым отделом начальник АХО штаба 62-й армии и другие.

Об изложенном сообщено Военному совету фронта.

(Селивановский».)

В Приказе НКО СССР от 13 мая 1943 года «О результатах проверки положения дел с питанием красноармейцев» речь идет уже о Калининском фронте, но ситуации во многом схожи:

«На Калининском фронте в марте, апреле и в первых числах мая месяца имели место серьезные срывы в питании красноармейцев. Перебои в питании красноармейцев происходили и тогда, когда фронт, армии и соединения Калининского фронта имели достаточную обеспеченность продовольствием.

Калининский фронт, к сожалению, не является исключением; такого рода факты питания бойцов имеют место и на других фронтах. В частности, на Воронежском фронте с 27 марта по 1 апреля с. г. в 340-й дивизии 69-й армии красноармейцы получали только по 500 граммов хлеба в сутки; горячая пища 166 и другие продукты не выдавались; в 107-й дивизии той же армии в начале апреля бойцам выдавалось по 400 граммов муки.

Состав поваров в значительной своей части является малоквалифицированным. Такой подбор кадров приводит к тому, что пища бойцам дается однообразная и невкусная, произвольно и без особой на то необходимости применяются замена одного продукта другим (например, 100-процентная замена мяса яичным порошком), закладка в котел ржаной муки вместо овощей и т. д.

Приказываю:

1. За преступное отношение к вопросам питания красноармейцев генерал-майора Смокачева П.Е. снять с поста члена Военного совета Калининского фронта и начальника тыла фронта и предать его суду военного трибунала.

…10. Лиц начальствующего состава, виновных в перебоях в питании бойцов или недодаче продуктов бойцам, решением Военного совета фронта направлять в штрафные батальоны и роты.

(Народный комиссар обороны Маршал Советского Союза И. Сталин»)

В качестве «иллюстрации» к абзацу докладной записки Селивановского, в котором говорится о том, что приезжающее на передовую линию «значительное количество лиц начальствующего состава, как правило не имеет возможности даже пообедать», можно привести еще один небольшой отрывок из воспоминаний Александра Невского об этом периоде войны, свидетельствующий, что жертвами «продовольственной» бюрократии на войне случалось становиться и генералам, правда, далеко не так часто, как их подчиненным:

«Осенью 1942 года был получен приказ Ставки Верховного главнокомандования, предписывающий расстреливать всех лиц, совершивших кражу продуктов питания. В этом же приказе было сказано, что кормление с котла посторонних лиц без аттестата также должно расцениваться как кража продуктов питания. Утром этот приказ был зачитан во всех частях, а вечером того же дня к командиру дивизии Лукьянову прибыл генерал-лейтенант, начальник штаба 59-й армии. Он попросил его накормить. Поскольку на всех видах довольствия штаб дивизии стоял в батальоне связи, начальник штаба полковник Крицын обратился ко мне. В ответ я напомнил ему о сегодняшнем приказе Ставки. Сложилась просто-таки трагикомическая ситуация, генералы возмущаются, чехвостят нас с Крицыным в хвост и в гриву, но сделать ничего не могут. Лишь в 2 часа ночи, когда был составлен акт на списание продуктов, мы накормили генералов».

Трудно приходилось порой в этом плане и политработникам. Секретный Приказ НКО СССР от 4 декабря 1942 года был так и озаглавлен: «Об установленной проверкой фактах бездушного отношения к материально-бытовым нуждам политработников, находящихся в резерве Глав-ПУРККА (Главного политического управления Красной армии. — Авт.) при военно-политическом училище имени М.В. Фрунзе и наказании виновных».

«Питание личного состава организовано из рук вон плохо. Столовая военторга, обслуживающая политработников, представляла собой захудалую харчевню, полную мусора и грязи. Качество приготовляемой пищи низкое.

На две с лишним тысячи человек, питающихся в столовой, имелось всего 44 тарелки. В результате создавались неимоверно большие очереди, в которых политработники ежедневно простаивали многие часы, получая завтраки в 15–16 часов, обеды — в 4–5 часов ночи, а на ужин времени не оставалось».

Результаты проверки сделали весьма печальной дальнейшую судьбу помощника начальника училища по материально-техническому обеспечению майора Копо-тиенко и начальника обозно-вещевого обеспечения старшего лейтенанта интендантской службы Говтвяница. Оба лишились своих «хлебных» мест и отправились на передовую, в штрафной батальон.

Конечно, в обычных обстоятельствах питались генералы и политруководители Красной армии по-другому, и лучшая их кормежка, а также и дополнительное питание простых офицеров предусматривались официально. Для этого существовал

Командирский доппаек

Восьмой пункт Приказа НКО СССР № 312 от 22 сентября 1941 года «О введении новых норм продовольственного снабжения Красной армии» гласил: «Среднему и вышеначальствующему составу действующей армии, кроме летного и технического, получающего летный паек, отпускать бесплатно паек по нормам №№ 1 и 2 с добавлением в сутки на человека: масла сливочного или сала — 40 г, печенья — 20 г, рыбных консервов — 50 г».

В реальной жизни состав командирского «приварка» мог быть разным и зависел и от снабженцев в ДОПе, и от военных обстоятельств.

Командир взвода, а затем роты в 8-м офицерском штрафбате 1-го Белорусского фронта (командные должности в таких подразделениях занимали не штрафники, как в современном кино, а обычные офицеры. — Авт.) Александр Пыльцын, вспоминая осень 1944 года в Белорусском Полесье, пишет в своей книге «Правда о штрафбатах»:

«Нигде ни раньше, ни позднее не было так здорово организовано питание, включая офицерские «доппайки», иногда даже с американским консервированным, непривычно остро пахнувшим плавленым сыром и рыбными консервами».

Это, пожалуй, можно действительно считать образцом организованного питания. А вот коллеге Пыльцына, офицеру постоянного состава 610-й Отдельной штрафной роты Волжской военной флотилии Петру Бараболе «специальный» офицерский паек зимы 1942 года под Сталинградом запомнился «промерзшими консервами и ежедневным гороховым супом (до сих пор испытываю к нему стойкое отвращение)».

Нужно отметить, что и на фронте, и в резервных частях доппаек офицерам зачастую выдавался не ежедневно, а, так сказать, по мере накопления. Артиллерист Иван Новохацкий вспоминал, что во время его пребывания в дивизионе резерва офицерского состава командиры питались из обычной походной кухни, и пища эта была самой неприхотливой: суп или щи и каша на второе да чай. Один раз в месяц офицерам выдавали положенный дополнительный паек: «банку консервов (обычно в томатном соусе), пачку печенья, кусок масла или сала грамм 300–400».

Офицеры с большими звездами и само собой генералы дополнительный прибавок к своему столу зачастую организовывали сами, без помощи государства.

В своей книге «Правда о штрафбатах» Александр Пыльцын пишет о том, что, когда их батальон вел кровопролитнейшие бои на Неревском плацдарме за Вислой (октябрь 1944 года), в которых были убиты и ранены четверо из пятерых бойцов 8-го офицерского штрафбата, командир этого подразделения находился на другом берегу реки и тоже время даром не терял. Ему раздобыли пару дойных коров, которых подполковник Батурин содержал на приличном удалении от переднего края и возил за собой постоянно. «С «барского» стола и нам (постоянным офицерам батальона. — Авт.) иногда доставлялись то «кава» (кофе), то чай с молоком», — вспоминает Пыльцын.

Таких случаев можно было бы, пожалуй, привести немало, но хочется ограничиться этим и вспомнить о младшем офицерском составе Красной армии, многие из представителей которого обычно делились положенным им доппайком со своими солдатами. Особенно это было развито в небольших подразделениях — экипажах танков и самоходных орудий, разведвзводах, артиллерийских расчетах и т. д., где командиры проводили с подчиненными практически все время вместе и, как правило, находились с ними в товарищеских отношениях. Вместе дневали и ночевали, в буквальном смысле к плечу плечо шли в смертельный бой.

Чувство товарищества младшие офицеры проявляли и тогда, когда речь шла об иных специфических видах положенного военного довольствия, в частности, такого, как выдаваемый перед наступлением, рейдом в тыл противника, глубоким разведпоиском неприкосновенный запас продовольствия, так называемый НЗ, который полагалось не трогать до особого распоряжения. Однако на практике до такого распоряжения НЗ не «доживал», поскольку с ним фронтовики обычно расправлялись сообразно немудреной логике, практический образец которой представлен в замечательной книге писателя-фронтовика, дважды горевшего в самоходке Виктора Курочкина «На войне как на войне».

«По уставу не положено, — сказал Саня.

Бянкин вынул из кармана нож:

— Лейтенант, неравно убьют, так зачем же добру пропадать?

— А если не убьют, то на тетушкином аттестате проживем, — заявил Щербак.

Саня помолчал, вздохнул и махнул рукой. Возражал он не потому, что был такой уж дотошный хранитель уставных норм, а просто потому, что был командир. И если бы заряжающий с наводчиком не проявили инициативы насчет тушенки, он проявил бы ее сам».

Кстати сказать, в качестве НЗ в тот раз экипаж самоходного орудия под командованием младшего лейтенанта Малешкина, состоявший из четырех человек, получил четыре куска сала, четыре банки свиной тушенки и сухари. По фронтовым меркам довольно неплохо.

Но самым «крутым» из разнообразных НЗ и «сухпаев» был, пожалуй, предусмотренный пунктом 9 все того же Приказа наркомата обороны № 312 от 12 сентября 1941 года на случай аварий и вынужденных посадок самолетов, «пищевой запас», в котором на одного человека полагалось:

— молока сгущенного 3 банки

— консервов мясных 3 банки

— галет «крекер» 800 граммов

— шоколада 300 граммов

— сахара 400 граммов или вместо шоколада печенья 800 граммов.

Не проводя никаких аналогий, хочется все-таки сказать, что шоколад, «крекеры» и сгущенное молоко пехотный рядовой Ваня имел возможность получить только одним способом, захватив в качестве трофеев продзапасы германского вермахта. Или, что менее вероятно, в госпитале.

Впрочем, бывали и редкие исключения из этого правила. В книге «Наедине с прошлым» фронтовой журналист Борис Бялик вспоминает, как в феврале 1942 года на Северо-Западном фронте во время подготовки парашютного десанта на Порхов его участникам перед операцией выдали в качестве доппайка шоколад, но не простой, «а с примесью сухого спирта: по своему действию плитка равнялась дневной норме доппайка».

«Я говорил, — вспоминает Бялик, — хочу сохранить штуки две до мирного времени. Буду сидеть в театре, покусывая шоколад, и все мне будет нравится.

Но мы не сохранили ни одной плитки даже до начала операции».

Александр Пыльцын пишет, что перед рейдом в тыл врага в феврале 1944 года личному составу офицерского штрафбата был выдан сухой «далеко не богатырский паек (консервы, сухари и сахар)». Позже, в Белоруссии, накануне подобной операции штрафников снабдили немного получше. «Наборы сухих продовольственных пайков мало чем отличались от тех, что выдавали нам в феврале. Разве что теперь туда входили небольшие консервные баночки с американским, непривычно остро пахнущим сыром да соленое, немного пожелтевшее, но не потерявшее своей прелести украинское сало.

Все это было выдано нам из расчета на 3–5 суток активных боевых действий. Правда, предусматривалось хотя бы раз в сутки горячее питание из наших походных кухонь, если только будет позволять боевая обстановка».

Праздники солдатского живота

Надо сказать, что когда обстановка позволяла и обстоятельства благоприятствовали, офицеры и солдаты старались хотя бы изредка устраивать себе небольшие праздники. Дабы (пусть и иллюзорно) почувствовать «вкус» мирной жизни, ослабить ненадолго давящий на каждого «столб» фронтовой атмосферы. Наступала минута затишья, удавалось разжиться продуктами и лишней «наркомовской соткой», и сразу же становилось понятно, что такого стечения обстоятельств упускать нельзя. Еще раз судьба может его и не предоставить.

«Здравствуйте, папа и мама!

Жив и здравствует курилка, — пишет 13 февраля 1943 года своим родителям с Северо-Западного фронта призванный на войну из села Малышев Лог Волчихинского района Геннадий Терещенко. — Живу я пока тихо и спокойно, так как стоим в обороне, но это явление временное. Мы досиделись до того, что выдумали печь блины. Муку и сливочное масло получили и напекли. Получились они, правда, не такие вкусные, как у мамы. Но, учитывая то, что на килограмм муки мы израсходовали около килограмма масла и комбижира, то есть было можно. Я даже сам стряпухой был».

Выпускник Барнаульского пехотного училища Юрий Стрехнин вспоминает, что во время затишья в Белоруссии, где в 1944 году (как, впрочем, и всегда) было много грибов, кое-кто из его товарищей успевал не только набрать их, но и засолить скоростным методом и само собой отведать вместе с товарищами.

Не упускали возможности солдаты попользоваться и выращенным их братьями-колхозниками урожаем. Вспоминая о пребывании в Молдавии в 1944 году, Иван Новохацкий писал: «Наши позиции находились в большом, видимо, колхозном саду. Гроздья винограда свисали прямо в траншею, но он был еще зеленым и кислым. Но абрикосы поспели, и когда противник вел минометный или артиллерийский обстрел, созревшие плоды падали прямо в траншею, и мы, конечно, лакомились ими.

Для нас, сибиряков, этот фрукт был в диковинку, но вылезать из траншеи днем было опасно. По ночам разведчики иногда лазили, собирали осыпавшиеся абрикосы».

А вот как описывает празднование дня рождения своего боевого товарища в 1944 году Семен Соболев:

«Мы размещались в большой хате, где наловчились соломой топить печь и греть в глиняных горшках чай с мятой. Тут подошел день рождения нашего артиллерийского мастера, лейтенанта Файдыша, которого за мягкость характера лейтенантом звали только рядовые, все же прочие — просто Костей. Решили сделать ему сюрприз. Договорились со старшиной, чтобы он не выдавал нам ежедневные сто грамм в этот день розницей, а передал бы все это оптом. Костю под предлогом проверки состояния орудий начштаба отправил на гаубичную батарею, а я занялся кулинарией. Натопил печь, замесил тесто (конечно, пресное), намешал маку с сахаром (мак, конечно, тоже не растертый), который нашел в кладовке, и соорудил огромный пирог с вензелями и надписью: «Косте Файдышу 40 лет».

Когда стали есть, то пирог оказался без соли (я забыл посолить тесто), он безбожно крошился, мак сыпался на пол, но все это было такой мелочью, главное же, как символ уважения, эффект присутствия — уже сыграл свою роль. С тех пор при встрече со мной Костя как-то заговорщически улыбался, глаза его по-отечески влажнели, а рукой он похлопывал меня по плечу, позабыв о субординации, и старался на мгновение притиснуть к себе».

По мере продвижения Красной армии на запад, в страны, задетые огнем Второй мировой куда меньше нашей, возрастало и количество приятных минут в солдатской жизни. Несмотря на постоянно присутствующую смертельную опасность, в плане бытовой жизни бойцам и командирам РККА в последний год войны приходилось полегче, чем в ее начале.

«Что касается питания, то в этот, последний, год войны жили в основном на трофеях, — вспоминал Евгений Монюшко, — даже хлеб был все время разный: то темный, то белый, то крупного помола, то мелкого в зависимости от того, что оказывалось в наличии на трофейных складах и базах. Случались и сухари, но обычные, а не то дьявольское изобретение, с которым познакомились в тыловых продпунктах, — сухари из теста. Объясняли их появление желанием предотвратить сухарь от крошения и рассыпания в солдатском вещмешке. Свидетельствую: крошек не будет, даже если пронести «сидор» с сухарями сквозь всю Европу. Разломить или разгрызть такой булыжник невозможно. Может быть, можно сосать, но в рот он не влезает. До сих пор хочется узнать — кто автор?

Мясо в виде солонины и консервов изрядно надоело. Наши снабженцы и солдаты боевых подразделений добывали брошенный, бесхозный скот. Об овощах весной и речи быть не могло, но зато в оставленных населенных пунктах, откуда местное немецкое население бежало с отступающими войсками, а польское изгонялось немцами, в погребах находились в большом количестве домашние овощные и фруктовые консервы, которые, конечно, шли в дело.

В южной Польше в изобилии был в трофейных складах сахар. Мои разведчики приготавливали крепчайший сироп, насыпая полфляги трофейного песка и заливая горячим чаем».

(По рассказам многих, побывавших в бюргерских подвалах фронтовиков, особенно тех, кто призывался в армию из сельской местности, весьма сильное впечатление на них произвели закатанные в банки огурцы или яблоки. Такие домашние заготовки стали у нас в стране обыденным делом лишь спустя много лет после войны, а тогда они вызывали у красноармейцев чувство и удивления, и восхищения изобретательностью «хитрого немца». — Авт.)

Михаил Борисов:

«Когда в Германию пришли, на складах было очень много разной еды. Однажды был такой случай. Солдат подходит к повару: «Сегодня у нас что на обед?» — «Суп с курицей». — «Опять суп с курицей, не могут каких-нибудь пирожков сделать?!» Это о чем говорит? Зажрались! До сорок третьего года любой супец за милую душу пошел бы!»

Офицер 192-го отдельного батальона связи Александр Невский о вступлении его части в Восточную Пруссию:

«Солдаты поймали оставленную немцами корову, забили ее, стали готовить обед. Один из солдат подоил другую корову, молоко, которого не видели несколько лет, всем очень понравилось. Кто-то в подвале обнаружил разное варенье, все лакомились, я выбрал себе земляничное. Во многих домах в кладовках стояли мешки с белой мукой, с рисом и сахаром, нашлись ящики с мясными консервами.

Следует сказать, что консервы были американскими, на банках — Нью-Йорк, Чикаго. Эти торгаши, видимо, снабжали не только нас, своих союзников, но и врагов. Мы знали, что в Западной Германии население голодает, а почему же в Пруссии изобилие продуктов? На этот вопрос никто не смог ответить, лишь слышались хлесткие определения вроде «продажные души» и прочие эпитеты в адрес союзников».

Случалось, что на брошенные немецкими крестьянами хутора набредали отступающие солдаты вермахта, и тогда события, как правило, разворачивались примерно по такому же сценарию.

«Фермерский дом, в котором мы остановились, был покинут жителями, — пишет Армин Шейдербауер, повествуя об отступлении немецких войск в Восточной Пруссии в конце января 1945-го. — Они бежали на запад, но припасы остались. Два солдата, которые умели это делать, быстро забили свинью. Были нарезаны необходимые порции, все прочее было оставлено. Я подумал, что теперь иваны тоже смогут приготовить из этого мяса хорошее блюдо, если только оно не испортится ко времени их прихода. В огромной сковороде, которую жена фермера, наверное, использовала по праздникам и во время уборки урожая, куски мяса издавали такой запах, что у нас просто текли слюни. Снаружи все было тихо, и нам повезло, что мы успели поесть как следует».

Автор книги «Женщина и война» Алэн Польц вспоминает, как ей впервые в жизни пришлось печь блины, когда зимой 1945 года в их городок в Венгрии пришла Красная армия:

«Они (солдаты. — Авт.) достали муки, жиру — вполне достаточно, чтобы печь блины. У нас ничего не было, ни сахара, ни соли. Зато как все были счастливы! Солдаты выстроились в очередь, а мы с Рожикой все пекли и пекли блины с утра до самого вечера. Мы уже с ног валились, уже видеть этих блинов не могли, а солдаты все шумели, как обычно в очередях, толкались, поторапливали друг друга, требовали свою порцию. Рожика разозлилась, схватила тарелку, на которую мы накладывали блины, швырнула ее на землю и разразилась бранью. Материлась она по-русски, да и по-венгерски не стеснялась в выражениях.

Результат: Рожику успокоили, подбодрили, подобрали осколки тарелки, принесли другую и снова стали в очередь — тихо, не произнося ни звука. Тарелку всегда держал первый по очереди, мы опрокидывали с нее блин со сковородки, солдат еще горячим отправлял его в рот и передавал тарелку следующему».

Госпиталь

Необходимо отметить, что госпитальный паек находящихся на излечении бойцов Красной армии был значительно разнообразнее и по отдельным пунктам весомее, чем даже на передовой. Основу его составляли: хлеб — 600 г (пополам ржаной и пшеничный), мясо — 120, рыба — 50, масло коровье — 40, овощи — 735 г. В нормы суточного довольствия по госпитальному пайку входили также невиданные на фронте: молоко — 200 г, сметана-50, творог — 25, фруктовый сок — 100 г.

Для выздоравливающих бойцов и командиров суточная норма хлеба увеличивалась до 800 г: ржаного — 400 и пшеничного из муки первого сорта — 400.

И в тыловых госпиталях раненых обычно кормили действительно близко к норме, хотя по военному времени недостаточно.

«Воскресенье тянется мучительно долго, возможно, потому, что я зверски голоден, — записал в своем военном дневнике 1943 года находившийся на излечении в одном из госпиталей Армении красноармеец Владимир Иванов. — Основное — хлеб. Мне его не хватает. В этом корень всех зол, хотя перед другими солдатами у меня есть преимущество — я не курю.

Около нашей проволочной ограды идет бойкая торговля. Желудок мой, доставляющий много хлопот, заставляет вмешиваться в дела «коммерсантов».

Обменяв пачку махорки или кусок мыла на «булочку весом в 120 грамм», Владимир горько сетует: «Мы с приятелем всего по два раза откусили от нее, и на том она прекратила свое существование. Мы жевали эту безвкусную булку и мечтали о том времени, когда сможем купить по двадцать пять булочек сразу».

В прифронтовых госпиталях положение с едой было порой для раненых еще более печальным. Булочек взять было негде, да и хлеба хватало не всем. Только военной цензурой Южного фронта и только с 10 по 20 декабря 1942 года было отмечено 42 письма с жалобами раненых бойцов, и чаще всего жалобы эти касались плохого питания в госпиталях, где они находились на излечении.

«Хлеб дают не полностью, что положено, вместо 200 г 150–180, не более. Обращались к начальнику госпиталя, но он не хочет разговаривать. Обращение его нечеловеческое к бойцам» (П. Субботин, госпиталь 1538).

«Ежедневное недоедание. Пока здесь лежу, сильно ослаб и кружится голова. Дают 600 г хлеба 3 раза в день, по кусочку, т. е. по 200 г. Обед примерно такой: половничек постного жидкого супу и 2 ложки каши или картофельного пюре, ну а на завтрак и ужин бывает то же самое, только из одного блюда, в общем, не ешь, а облизываешься»

«Здравствуйте, дорогие отец и мать!.. В этом госпитале беспорядок невообразимый. Кормят плохо. Вот, например, сегодня кушать дали в 7 часов утра, сейчас уже второй час и больше ничего нет, и черт знает, когда будет обед. Хлеба дают 600 г. Меняю сахар на хлеб. Здесь же кормят одной водой да пшеницей. За 10 дней проклял все на свете. Не знаю, когда отсюда вырвусь».

(Стоит, пожалуй, отметить, что при всей скудности питания в этих госпиталях хлеб в них все же выдавали по положенной норме или близко к ней. Вероятно, именно за него с интендантов спрашивали особенно строго как за традиционно главную в армии часть пайка. — Авт.)

Еще один раненный, но, несмотря на это, по-фронтовому решительный боец пишет домой уже в феврале 1943 года:

«Лежу в эвакогоспитале № 3262. Кормят очень плохо и на скорое выздоровление располагать не приходится. Лежишь голодный, а если станешь просить добавки, то словами не выпросишь. Тогда я беру в руки костыль и этим только добиваюсь лишнюю ложку какой-то бурды»

Кроме «бурды» и хлеба в прифронтовых, а порой и тыловых госпиталях не хватало медикаментов, для спасения огромного количества раненых, вливания в них животворной силы требовалась в больших объемах донорская кровь.

Распоряжением Совета народных комиссаров СССР от 25 декабря 1942 года разрешалось выдавать продукты донорам, военнослужащим и вольнонаемному составу частей и учреждений Красной армии. Донорам, сдавшим от 400 до 500 куб. см крови: масла сливочного — 0,5 кг, сахара — 0,5, мяса — 0,5, крупы — 0,6 кг. За 200–250 куб. см крови все то же, только по 0,3 кг. В военные годы только доноры Москвы сдали 500 тыс. литров крови.

О том, как ей приходилось сдавать кровь, снайпер Юлия Жукова вспоминала так:

«Однажды к нам, находившимся в запасном полку, обратилось командование: на фронте шли ожесточенные бои, для раненых требовалась кровь. Многие сразу же пошли сдавать кровь, я, конечно, тоже. Пришла. Одели меня во все белое, даже на ноги пришлось натягивать какие-то белые тряпичные чулки. Уложили на высокую кушетку. Но что-то ручейком потекло на пол. Сестра нервничала, никак не могла снова попасть в вену, а кровь все вытекала. Я тогда много крови потеряла, встала с кушетки, как пьяная. Потом всех доноров отвели в столовую, напоили водкой, накормили вкусным обедом. Я шла в казарму сытая, весьма довольная и очень веселая. Веселилась я еще долго и шумно, пока не уснула на нарах прямо в одежде».

Мемориальные доски, сообщавшие о том, что в годы войны в этом здании помещался эвакогоспиталь №., можно увидеть в очень многих, больших и совсем не великих городах России: много было их на Урале и в Сибири. И все равно порой не хватало. Раненный в августе 1942 года на подступах к Сталинграду бийчанин Александр Макаров вспоминал: «Везет поезд нас на восток. Уфа, Омск — нигде раненых не принимают, все забито, везде из-под Сталинграда бойцы. Едем в Новосибирск»

В родном городе Макарова Бийске в военные годы тоже было несколько эвакогоспиталей. О плохом питании в них воспоминаний фронтовиков встречать не приходилось, может быть, потому, что защитников Родины (как, впрочем, и в других уголках страны), как могли поддерживали местные жители.

«С первых же дней бийчане окружили нас радушием и вниманием, — рассказывал находившийся на излечении в одном из госпиталей города сапер Б.В. Цховребов. — Приносили целебные ягоды и фрукты, устраивали вечера отдыха.

Врач бывшего эвакогоспиталя № 1235 Клеопатра Денисова вспоминала, какую большую заботу и помощь оказывали раненым бойцам женщины-бийчанки, они приносили для них из дома продукты. А ведь отрывать их приходилось от далеко не богатого тылового пайка, если он вообще был, конечно. С продуктами у бийчан было в то время туговато, как и почти у всех, кто жил тогда в нашей стране.

В тылу

«Все для фронта, все для победы!» Этот лозунг военной поры памятен всем, кто ее пережил, да и многим из их детей и внуков — тоже. «Все для фронта», а что же тылу?

Да, по остаточному принципу, и то в основном тем, кто этому фронту как-то полезен, — железнодорожникам, работникам оборонных предприятий и т. д. А уж остальным опять что останется, и чем ближе к фронту, тем меньше.

Выпускник Барнаульского пехотного училища 1943 года Юрий Стрехнин прибыл на фронт под Орел в канун Курской битвы. Перед началом боев часть их стояла в небольшой деревне Березовке.

«Самое страшное перетерпели, — говорила молоденькому лейтенанту хозяйка дома. — Сейчас вот забота — до первой травы дожить. Щавель пойдет, крапива — все будет из чего похлебку варить. Картохи-то у меня самая малость осталась, что в яме сумела схоронить, хлеб. Сам видишь, какой у меня хлеб.

Какой хлеб у моей хозяйки — я вижу: вместе с другими женщинами она ходит в степь, где они в старых ометах вручную, цепами перемолачивают солому, а умолот перевеивают на ручных решетах. Но что это за зерно? Больше семян сорняков. Но есть там зерно, драгоценное зерно. Его размалывают по хатам на ручных мельничках того образца, который был создан еще на заре человечества, — плоский камень с привязанной к нему ручкой, вращаемый в деревянной посудине, а то и попросту толкут в ступах, выдолбленных из обрезка бревна, — чуть ли не в каменный век приходится возвращаться березовским жителям после вражеского нашествия.

Я видел, какая у Ефросиньи Ивановны получается мука — серовато-землистого цвета, пахнущая прелью. К этой муке примешивают кто что может — картошку, мякину.

— Вот погляди, какой хлеб печем, — в первый же день, как я поселился у своей хозяйки, показала она. — Совсем неподъемный.

Хлеб действительно «неподъемный» — низкий, плотный, тяжелый, землистого цвета, да и на вкус отдает землей. Но и этого хлеба не досыта.

А мы на батальонной кухне получаем суп со «вторым фронтом» — американской колбасой, сдобренную жиром кашу из родной пшенки или гречки и полновесную долю хорошего хлеба, испеченного на полевом хлебозаводе. Каждый раз, когда вечером прихожу на свою квартиру, у меня сердце сжимается, если вижу, каким ужином кормит моя хозяйка своих девчушек: пустая похлебка бог весть из чего, крохотный кусочек «неподъемного» хлеба или вместо него одна-две вареные картофелены с кожурой. Ни капельки жира, ни песчинки сахара: о нем младшая, Катенька, и понятия не имела: когда я, в первый же день, принес пару кусочков сахара из своего пайка и предложил Катюше, она с недоумением повертела кусочек в пальцах, не зная, что с ним делать.

Во время отступления войска Красной армии и местные власти имели приказ оставлять после себя выжженную землю, дабы врагу не осталось ничего ценного, в том числе и продовольствия. Таким образом, его лишались и все те, кто оставался «под немцами».

Проживавшая во время отступления наших войск к Ленинграду в деревне Большие Березлицы Л.В. Мокеева-Щелканова вспоминала:

«В деревне остались только старики и женщины с детьми. Власти отдали приказ сжечь колхозный урожай, чтобы не достался врагу. Но старики срочно организовали уборку: сжали вручную серпами, обмолотили, как в старину, цепами, и раздали зерно людям, распределив по числу едоков. Благодаря этому мы и выжили».

В других послевоенных воспоминаниях, носящих характерное название «Мы жили на линии фронта» (Ленинградского. — Авт.) бывший житель деревни Нестерково А.П. Гусев пишет: «Весь март шли беспрерывные бои. Наши отошли к Порожку, но бои продолжались и там. В Нестеркове не осталось ни скота, ни картошки, и начался настоящий голод. Питались, чем придется: корой деревьев, костями павших лошадей. У нас сохранилась сыромятная кожа и липовые заготовки для каблуков: до войны отец сдавал их на обувную фабрику «Скороход». Теперь мы мололи эти липовые брусочки на мясорубке, варили и ели».

У поселившейся после войны в селе Табуны Алтайского края Елены Банниковой детство прошло на хуторе Соловьевский, тогда Сталинградской, а ныне Волгоградской области. Фронт до их мест не дошел совсем немного. Жилось, понятное дело, несладко, да к тому же в те годы Елене Ильиничне довелось испытать не только острое чувство голода, но и горькое — несправедливости.

«После того как скашивались зерновые, нас, ребятишек, вывозили собирать колоски. Норма на каждого — один килограмм. Ходили мы босыми по скошенной стерне, разрезая голые пятки до крови, старались выполнить задание. Но старшие дети часто обижали нас, отбирая собранные нами колоски. За килограмм собранных колосков полагался литр семечек. Но я не помню случая, чтобы наш бригадир поступал по справедливости. И за выполненную норму никогда не получали положенного вознаграждения. Я больше всех страдала от чувства несправедливости, но была еще настолько мала, что не могла постоять за себя», — вспоминала она.

Но еще труднее, чем жителям области, пришлось сталинградцам-горожанам, которым и колоски собирать было негде, и пайков они в абсолютном большинстве своем не получали. До самого последнего момента перед вторжением оккупантов в город его руководство опасалось обвинений в распространении паники и даже не ставило вопрос о массовой эвакуации, очевидно, ориентируясь на слова Сталина «солдаты пустых городов не защищают». В августе 1942 года Сталинград отнюдь не был пустым: несмотря на то, что до начала бомбардировок город покинули около 100 тысяч человек, его население было пополнено десятками тысяч эвакуированных, в том числе и из Ленинграда. По разным данным, к началу боев в Сталинграде находилось от 500 тысяч до 1 миллиона человек, фактически предоставленных самим себе. Многим из них довелось оказаться непосредственно на линии огня. Упоминания о них можно встретить в произведениях побывавших в Сталинграде во время боев советских писателей Константина Симонова и Василия Гроссмана.

«С троими детьми в подвал залезла и сидит, — докладывает своему командиру боец переправившегося в середине октября через Волгу батальона в повести Симонова «Дни и ночи». — У нее там всего — картошки, морковки и прочего, чтоб с голоду не помереть». На уговоры нашего офицера эвакуироваться с переднего края за Волгу женщина отвечает:

«Не пойду. С ними? — указала женщина рукой на детей. — Одна бы пошла, с ними не пойду. Сама жива буду, а их поморю, помрут там, за Волгой. Помрут, — убежденно повторила женщина.

— А здесь?

— Не знаю. Снесла сюда все, что было. Может, на месяц, может, на два хватит, а там, может, вы немца отобьете»

Василий Гроссман, роман «Жизнь и судьба»:

«Накануне Климов, разведчик державшего оборону в одном из сталинградских домов подразделения, оставил старухе, жившей в погребе с внучкой и козой, пару грязного белья, портянки и обещал назавтра прийти за постиранным бельем. Климов прополз среди развалин по одному ему ведомым тропинкам, но на месте, где находилась землянка, ночной бомбардировщик положил тяжелую бомбу — не стало ни бабушки, ни внучки, ни козы, ни климовских рубах и подштанников»

Ко дню освобождения захваченной фашистами части Сталинграда из оказавшихся в нем к началу боев мирных жителей осталось в живых 32 181 человек. Голод, а вместе с ним снаряды и бомбы, свое дело сделали.

Ленинградская доля

О трагедии охваченного блокадным кольцом Ленинграда написано много книг, сняты документальные и художественные фильмы, с большей или меньшей степенью достоверности повествующие о 900-дневной жизни жителей города во вражеском кольце. Те, что выходят в последние годы, подаются порой как наконец-то открывающие «настоящую правду» о том времени, хотя показанные в них «красивости» и «ужасти», как правило, опровергаются еще живыми представителями тех, кто все это пережил. Одним из свидетелей был журналист Павел Лукницкий, опубликовавший в 1976 году весьма объемную (в трех томах) книгу «Ленинград действует». Это подробные дневниковые записки журналиста о том, что ему удалось увидеть в 1941–44 годах в Ленинграде и его окрестностях. Немало там сказано и о нашей безалаберности, воровстве, о том, как порой по-разному переживали блокаду попавшие в нее люди.

Строки из приведенной выше докладной записки Особого отдела НКВД Сталинградского фронта «система снабжения рассчитана на образцово организованный и налаженный процесс. В условиях боевых действий не всегда предоставляется возможным это сделать», вполне применимы и к фронту Ленинградскому. В Котоно-Кареджском и Осиновском портах на Ладожском озере, где сосредотачивали для отправки в Ленинград огромные запасы продовольствия, боевых действий не велось, но бардак тем не менее был изрядный. Вот как описывает его Павел Лукницкий:

«Десятки тысяч тонн продовольствия оставались на восточном берегу в ожидании погрузки на баржи. Громадными штабелями на земле, прикрытой досками, высились мешки с мукой, крупой, солью, сахаром; ящики со сливочным маслом, мясными и фруктовыми консервами нагромождались рядом с боеприпасами. Их немилосердно жгло солнце, их поливали дожди. В сильный ветер озерные волны докатывались до нижнего ряда сложенных мешков и ящиков. Охраны не хватало, редко где стоявший красноармеец, затерявшись в высоких штабелях продуктов, не мог охватить взглядом охраняемый им участок склада. Начались хищения. Тысячи различных опустевших банок валялись на берегу, доски от разломанных ящиков с маслом плавали вдоль берега».

Эвакуированный из Ленинграда на «Большую землю» и проехавший по ней до деревни Старо-Ажинка Солтонского района Алтайского края Евгений Монюшко о первой (и самой страшной для горожан) блокадной зиме вспоминал так:

«Наиболее тяжелый период в снабжении хлебом был уже после первого повышения норм на хлеб, которое состоялось 25 декабря 1941 года. В первой половине января, в силу причин, связанных не с нехваткой муки, а с недостатком топлива для выпечки и с нарушением водоснабжения, несколько дней хлеб поступал в магазины с большими перебоями, его не хватало, и длинные очереди стояли на морозе, не расходясь даже при близких взрывах снарядов, — люди только падали и прижимались к стенам домов. Можно было говорить, что люди не стояли, а лежали в очереди. Ушедший из очереди по любой причине, терял право на возвращение в нее, и никакие просьбы и уговоры не помогали».

В своей книге «Разговор с другом (страницы пережитого)» ленинградский писатель Александр Розен (его мать жила во время эвакуации в Тальменке. — Авт.) пишет об этом периоде блокады: «Ленинград погибал. Продовольствие поступало к нам со всех концов России, уже на контрольно-пропускных пунктах считали не на килограммы, а на тонны, но двадцать седьмого января перестал работать городской водопровод, встали хлебозаводы».

С установлением блокады, когда прекратилось железнодорожное сообщение города со страной, товарные ресурсы настолько снизились, что не обеспечивали снабжения населения основными видами продовольствия по установленным нормам. В связи с этим в сентябре 1941 года были приняты жесткие меры экономии продовольственных товаров, в частности, снижены нормы выдачи хлеба рабочим и инженерно-техническим работникам с 800 г в сентябре до 250 г в ноябре 1941 года служащим соответственно с 600 до 125 г, иждивенцам — с 400 до 125, детям до 12 лет — с 400 до 125 г. Такое же максимальное снижение норм выдачи в указанные месяцы произошло по крупам, мясу, кондитерским изделиям. А с декабря из-за отсутствия ресурсов по рыбе норма ее выдачи не объявлялась ни по одной из групп населения. Кроме того в декабре 1941 года жители города недополучили, по сравнению с нормой, сахар и кондитерские изделия.

В сложной обстановке недостатка продовольственных ресурсов промышленность Ленинграда изыскивала возможность создания пищевых заменителей, организовывала новые предприятия по их выработке. Заменители были использованы в хлебной, мясной, молочной, кондитерской, консервной промышленности, а также в общественном питании, о чем говорилось в справке секретаря горкома ВКП(б) Я.Ф. Капустина на имя первого секретаря Ленинградского горкома и обкома ВКП(б) А.А. Жданова.

В хлебопекарной промышленности пищевая целлюлоза как примесь к хлебу применялась в СССР впервые. Производство ее было организовано на шести предприятиях. Одним из показателей мобилизации внутренних ресурсов в хлебопекарной промышленности явилось повышение припека хлеба до 71 %. За счет повышения припека было получено дополнительной продукции 2230 т. В качестве компонентов при выработке мясной продукции были использованы кишки, соевая мука, технический альбумин (его получали из яичного белка, плазмы крови животных, молочной сыворотки). В результате было произведено дополнительно 1360 т мясопродуктов, в том числе студня 730 т, столовой колбасы — 380, альбуминовой колбасы — 170 и хлебца растительно-кровяного — 80 т. В молочной промышленности было переработано сои 320 т и хлопкового жмыха 25 т, что дало дополнительно продукции 2617 т, в том числе: соевого молока 1360 т, соевых молоко-продуктов (простокваша, творог, сырники и др.) — 942 т.

В общественном питании широко использовалось желе, приготовленное из растительного молока, соков, глицерина и желатина. В ноябре такой продукции было реализовано 380 т. Отходы после помола овса использовались для изготовления овсяных киселей, ягодное пюре получали из клюквенных отходов. Группа ученых Лесотехнической академии и ВНИИ сульфитно-спиртовой промышленности под руководством М.Я. Калюжного разработала технологию производства пищевых дрожжей из древесины. Из 1 т сухой древесины получали около 250 кг дрожжей. Их посылали на фронт, часть использовалась в городе на фабриках-кухнях. 23 ноября 1941 года горисполком постановил организовать изготовление дрожжей во всех районах города.

Об использовании этого продукта Александр Розен пишет так: «Был так называемый дрожжевой суп, который не все могли есть, у некоторых он вызывал тяжелые желудочные колики. Одно время его «не рекомендовали», затем он стал неслыханной роскошью. Мама не могла его есть. Ни в декабре, ни даже в январе. А я ел с наслаждением. Горячий и что-то в нем плавает. Что там плавало, я и по сей день не знаю»

Во второй половине января 1942 года в связи с полным восстановлением железнодорожного участка Тихвин-Войбокало и улучшением работы Ладожской ледовой трассы увеличился завоз продовольствия в Ленинград и были повышены нормы на хлеб всем группам населения. По сравнению с январем 1942 года, в феврале нормы выросли на 100 г у рабочих, ИТР и служащих и на 50 г — у иждивенцев и детей до 12 лет. С января была восстановлена прежняя месячная норма снабжения по жирам: рабочим и ИТР — 800 г, служащим — 400, иждивенцам — 200 и детям до 12 лет — 400 г. С февраля были введены также прежние нормы на крупу и макароны: рабочим и ИТР — 2 кг, служащим — 1,5, иждивенцам — 1 кг. Во второй половине февраля и в начале марта установленные нормы всех видов продовольствия стали отовариваться полностью.

В этих условиях многие ленинградцы погибли из-за того, что не могли правильно распределить получаемые продукты на весь срок до следующей выдачи и, съев все в первые же дни, оставались совсем без пищи. Ослабевший организм этого не выдерживал.

Также, как и многие другие блокадники, Монюшко вспоминает о том, как ленинградцы употребляли в пищу столярный клей в плитках (предварительно запаривался в воде около суток, а затем варился до растворения плитки — одна плитка на два-три литра воды). Чтобы отбить специфический запах, в это варево добавляли сохранившиеся у многих хозяек с довоенных времен специи — лавровый лист, перец. Используя не только мясо, но и жир, соскобленный со шкурки, ели кошек и собак.

После введения карточек некоторое время в магазинах можно было приобрести пачки суррогатного кофе, а иногда даже натуральный кофе в зернах, а также разные специи, в том числе горчичный порошок, сообщает Евгений Монюшко в «блокадной» части своих записок. Делались попытки печь лепешки из горчицы или кофейной гущи — замешивалась кашица, и слепленные из нее «оладьи» жарили прямо на горячей «буржуйке» или на сухой сковородке. Страшно горько, но некоторые ощущение сытости остается.

Приглашенный в качестве почетного гостя 1 мая 1942 года на Кировский завод прямо с позиций снайпер Евгений Николаев так вспоминал об этом событии:

«Подошедшему к столу знаменитому мастеру-орденоносцу под бурные аплодисменты сидящих в зале вручили два ордера на получение с заводского склада полкилограмма олифы и килограмма столярного клея. На мой недоуменный взгляд сосед сказал:

— Не удивляйтесь. Это для нас сейчас самая дорогая премия. Из столярного клея можно ведро холодца сварить — на несколько дней с семьей кормиться хватит. А на олифе можно что-нибудь поджаривать»

Яровчанин Василий Кононов, в дни блокады учащийся ремесленного училища имени Кагановича, затем солдат, участник снятия блокады:

«Какими бы мы голодными ни были, крыс все равно не могли есть, выворачивало. Кошек и собак, каких сумели поймать, съели всех, а с крысами пришлось на хитрости пускаться. Поймаем крысу, забьем, сварим и товарищу, какого с нами не было, говорим: «Кошку сварили, твоя доля». Он, конечно, догадывается, что мы его обманываем, но ест. Так проходило. «Суп» из обоев варили. Их мучным клейстером раньше на стены клеили, так что какой-то съедобный навар получался».

Как могли, подкармливали блокадников фронтовики-ленинградцы, которым помогали и их боевые товарищи. Александр Розен пишет, что каждый раз, возвращаясь с фронта зимой 41-го, он «привозил в Ленинград фунтики, бутылочки и склянки. У многих фронтовиков семьи оставались в Ленинграде. И эти фронтовики копили хлеб, отламывая ежедневно по кусочку, отсыпали в кулечки свой сахар, в пузырьки сливали водку, а некоторые ухитрялись экономить сухой паек: банка консервов шла за два обеда. Был издан приказ, запрещающий экономить свой паек, но приказывать в таком деле невозможно».

В январе-июле 1942 года организацией снабжения осажденного города и эвакуацией его населения занимался будущий премьер-министр Советского Союза А.Н. Косыгин. В связи с массовой смертностью учащихся ремесленных училищ он лично проверил положение с питанием в одном из них. Сохранилось письмо А.Н. Косыгина первому секретарю Ленинградского горкома партии А.А. Жданову о результатах проверки ремесленного училища № 33 от 16 февраля 1942 года. Учащиеся жаловались на то, что в столовой вместо супа выдавалась жидкая бурда, котлеты весили 35 г вместо положенных 50, сахар воровали, а жиры в течение 4 дней вообще не отпускались. Контроль администрации училища за столовой отсутствовал, что открывало возможность неограниченного воровства продуктов. В результате ученики оказались на голодном пайке, их состояние ухудшалось. Косыгин потребовал установить обязательный контроль за питанием ремесленников со стороны администрации училища, а закладку продуктов в котел производить при обязательном присутствии администрации училища и представителя учащихся. Материалы проверки училища № 33 были направлены А.Н. Косыгиным городскому прокурору. По решению суда директор столовой училища был приговорен к одному году исправительных работ, повар — к двум годам лишения свободы.

По решению горисполкома с января 1942 года один за другим открываются новые детские дома. За 5 месяцев в Ленинграде было организовано 85 детских домов, приютивших 30 тыс. осиротевших детей. (Многие ленинградские сироты, будучи эвакуированными из блокадного города, нашли приют в детских домах Алтайского края, например, в Косихе. — Авт.) Руководство города и командование Ленинградского фронта стремились обеспечить детские дома необходимым питанием. Постановлением Военного совета фронта от 7 февраля 1942 года утверждались следующие месячные нормы снабжения детских домов на одного ребенка: мясо — 1,5 кг, жиры — 1 кг, яйцо — 15 штук, сахар — 1,5 кг, чай — 10 г, кофе — 30 г, крупа и макароны — 2,2 кг, хлеб пшеничный — 9 кг, мука пшеничная — 0,5 кг, сухофрукты — 0,2 кг, мука картофельная — 0,15 кг.

Запись в дневнике журналиста Павла Лукницкого от 13 июля 1942 года. Обед в доме Союза писателей Ленинграда — кадров, судя по всему, для обороны города и страны в целом ценных:

«В столовой Союза писателей чисто, на столах скатерти, девушки-официантки чисто одеты, никаких очередей нет. Обед — с трех до пяти дня. Все члены Союза получают «бесталонный обед», то есть без вырезки талонов из продовольственной карточки. Все имеют продкарточку первой нормы.

Литфонд за городом имеет огороды, свое хозяйство. Овощи обеспечены. Писатели неоднократно получали подарки.

Я несколько раз обедал здесь. Это всегда полная тарелка вкусного и хорошего супа-овсянки, щей; большая порция каши; на третье либо кусок глюкозы, либо шоколадная конфета, раз дали три квадратика шоколадной плитки.

Считаю, что по нынешним временам это вполне достаточное питание».

Попутно отмечу: командиры, живущие в городе, получают питание в тех столовых, к которым прикреплены, по обычным суровым воинским нормам. Первая линия — 800 граммов хлеба, вторая — 600 граммов. Масла в пище — 36 граммов, отдельно — 40 граммов, итого 76 граммов. Сахар по первой категории — 35 граммов, по второй — 25 граммов. Получают и другие продукты. Моряки имеют повышенную норму сахару, например, 50 граммов.

Столовых много. Квалифицированные рабочие сыты тоже. Стационаров зимнего типа теперь нет или очень мало. Есть дома отдыха, дома улучшенного питания и т. п.

На неизменный вопрос о самочувствии следуют чаще всего ответы: «Спасибо, теперь-то хорошо, сыты. Вот как зимой будет!» Обстрелов никто не боится, но зимы все страшатся».

Да, зима — это не только возможный голод, это еще и та самая, пожалуй, не менее страшная, чем безхлебица, цинга.

У мамы и бабушки Людмилы Поляковой первой блокадной зимой от цинги выпали все зубы, вскоре бабушка умерла, еще до этого умер брат Людмилы Степановны Володя. В марте 42-го девочку и ее маму перевезли через Ладогу и эвакуировали сначала в Краснодарский край, а затем на Алтай в Первомайский район.

К тому времени лед на озере стал совсем слабым и уже с трудом выдерживал идущие в Питер машины с продовольствием. «20 апреля поверх льда на озере разлилась вода. — Пишет Павел Лукницкий. —.Машины шли, поднимая колесами белые буруны. Шоферы умудрялись выискивать и огибать невидимые промывины и полыньи. 23-го много машин утонуло, на следующий день ледовая трасса была закрыта. Но и в тот, и в следующий дни сотни людей, шагая по воде, пронесли последний груз на своих спинах. Этот груз — шестьдесят пять тонн драгоценного лука — был подарком населению Ленинграда к Первому мая». Людей спасали от цинги.

Переправляющиеся через Ладогу для дальнейшей отправки в глубь страны люди получали по 500 граммов хлеба, 100 граммов шоколада, 205 граммов сгущенного молока, 250 — печенья, 200 — сыра».

А летом 1943 года в Неве уже ловили окуней, и хоть по реке плыли трупы, рыба на рынке продавалась по баснословной цене, поскольку даже по самым «литерно-блатным» пайкам ее не полагалось. По спекулятивным ценам шли и выращенные предприимчивыми горожанами овощи.

В феврале 1943 года от общения с «умеющими жить» ленинградцами пострадал приехавший в город с фронта на побывку к матери Герой Советского Союза летчик Георгий Костылев. Он был приглашен в гости к «большим людям», где его стали потчевать изысканными яствами и коллекционными винами. Не понаслышке знавший о блокадных мытарствах людей, Костылев в ярости разбил дорогую посуду, избил майора интендантской службы и загремел в штрафной батальон. Сражался рядовым на печально знаменитом Ораниенбаумском плацдарме, где безвозвратные потери наших войск были просто чудовищными. И выжил. Вновь поднялся в небо.

Далеко от войны

В тяжелейших условиях начального периода Великой Отечественной с запада страны в ее восточную часть были эвакуированы тысячи промышленных предприятий и порядка 17 миллионов человек. Одна треть из них была расселена в городах, остальные нашли приют в сельской местности. Согнанные войной с давно обжитых ими мест, люди ехали в неведомые края. Неведомые, но не чужие.

Эвакуированный во время войны вместе с семьей и заводом электротермического оборудования из Москвы в Бийск начальник механосборочного цеха этого предприятия Дмитрий Макарычев с большим теплом вспоминал, как помогла им на новом месте вдова погибшего на фронте солдата Кожина, в семью которой их поселили. Хозяева выделили москвичам клочок огорода, научили работать с землей, добывая себе дополнительное пропитание.

Здесь надо сказать, что в апреле 1942 года советским правительством было издано постановление о развитии огородничества и личных подсобных хозяйств рабочих и служащих, позднее эти хозяйства были освобождены от уплаты сельхозналога. К концу 42-го около одной трети всего городского населения страны было занято в этой деятельности. Развитие огородничества значительно смягчило нехватку продовольствия.

В том же Бийске весной 1942 года объявили: «Сажайте и сейте кто что может!». Уговаривать никого не пришлось. Все пустыри и палисадники города засадили овощами и картошкой, засеяли просом. У каждого предприятия появилось свое подсобное хозяйство.

К примеру, в 1-й средней школе города посеяли несколько соток проса. Уже следующей зимой из него варили кулеш и подкармливали нуждающихся. Таких хватало, особенно из числа эвакуированных.

Действительно, в годы войны люди в тылу жили как одна большая семья, в которой, конечно, не обходилось и без уродов. Уже не раз упоминаемая пословица про войну и мать родну «работала» и там и, пожалуй, посильнее чем на фронте, поскольку разномастные подлецы, общаясь не с вооруженными бойцами, а с их часто беззащитными женами и детьми, чувствовали себя куда более безнаказанно.

В книге писателя и краеведа Василия Гришаева заведующая в годы войны общим отделом Бийского горисполкома Анна Липоткина рассказывает среди прочего о своем посещении одной из сильно бедствовавших эвакуированных женщин. «В доме было хоть шаром покати, только мама да голодная восьмилетняя дочка. Последнюю ценную вещь, швейную машинку, жена сражающегося на фронте командира Красной армии отдала соседу-старику за картошку. Обещал он за нее восемь ведер, дал два». Когда деда позвали и Анна Ивановна принялась его стыдить, старик начал хорохориться:

«Вы, гражданочка, глотку-то не дерите. У меня, ежели хотите знать, у самого сын на фронте.

— Ах, у тебя сын на фронте? А ты не боишься, что он тебе бороду выдерет, когда вернется и узнает, как ты тут на чужой беде наживался? Только мы до тех пор ждать не станем. Немедленно тащи машинку назад!

Думала, не послушает. Нет, похромал, смотрю — несет.

— Пущай она мне за картошку заплотит.

— За картошку она тебе заплатит. Поможем. Только ты еще раз подумай, с кого деньги требуешь.

— Они не родня мне — даром их кормить.

Ушел и дверью хлопнул.

Сходила я домой, насыпала мешочек пшена, картошки с ведро, кринку молока прихватила.

— Вот вам, — говорю, — на первый случай. И возьми себя в руки, милая. Нельзя так духом падать. Сама пропадешь и дите загубишь».

Чтобы не загубить детей, женщины часто отдавали им свой последний кусок. Та же Анна Липоткина вспоминала о жене фронтовика Марии Прониной, которая будучи эвакуированной в Бийск с четырьмя детьми и почти без вещей — то есть без возможности менять их на продукты, — получала за мужа по аттестату тысячу рублей — на три ведра картошки. А поскольку других продуктов в семье, считай, не было, ведро уходило за день. За одну военную зиму Мария Степановна похудела с восьмидесяти до сорока шести килограммов. Но детей сберегла.

Ехали на восток и пережившие первую и самую трудную блокадную зиму ленинградцы. Семья Монюшко нашла приют в деревне Старо-Ажинка Солтонского района нашего края. В своих воспоминаниях Евгений Монюшко о жизни недавних блокадников в сибирской деревне писал так:

«Жить нам было нелегко. Например, очень дорогая была соль, и мы, отдавая все, что зарабатывали за продукты, не могли себе позволить покупать и соль по бешеной цене. Поэтому почти всю зиму обходились без соли, даже хлеб пекли несоленый, и так привыкли к пресному вкусу, что первое время армейская пища казалась страшно пересоленной.

Привыкли и к тому, что в случае необходимости можно рассчитывать на помощь совсем незнакомых людей и знать, что в беде не бросят. Как-то в начале ноября ходили мы с братом по каким-то делам в Ненинку, за 10 километров от нашей деревни, и были застигнуты бураном. Ткнулись в первую же попавшуюся избу, и нас приютили, обсушили, обогрели, накормили и уложили спать без всяких лишних расспросов. Буран за окном объяснял все. Приходилось знакомиться с жизнью, значительно отличающейся от ленинградской».

Москвичка Нина Брюсова была эвакуирована из столицы в небольшой город Сарапул в Удмуртии. Вот как написала она о жизни в приютившем ее городе: «Последнее время в эвакуации я работала в контрольно-учетном бюро города, это такая организация, куда сдавались талоны на проданные за день продукты и промтовары. Все население делилось по категориям снабжения — рабочие, служащие, неработающие и дети до 12 лет. Взрослый человек, рабочий получал 800 граммов хлеба в день, иждивенец — 400. Судить о том, много это или мало, сможешь только тогда, когда сам поживешь по такой норме, да когда в доме при этом — никаких запасов. Потерять карточку — значит остаться голодным на месяц. В КУБе (так для краткости называли контрольно-учетное бюро) было занято 12 контролеров, и мы еле-еле успевали к полуночи принять все сумки с талонами от директоров магазинов. Трудились все, не поднимая головы. Иногда рабочий день заканчивался далеко за полночь. А ночью еще мог позвонить дежурный из отдела госбезопасности. Спросить: все ли в порядке? Контроль за расходованием продуктов был строжайший».

К концу 1942 года в важнейших областях оборонной промышленности доля подростков и женщин среди рабочих составляла 59–69 %, а на предприятиях легкой промышленности 82–84 %. Часто возвращались на предприятия ушедшие до войны на пенсию рабочие.

Все население страны было разделено на четыре категории — рабочие, служащие, иждивенцы и дети до 12 лет. К первой категории относились рабочие и служащие предприятий оборонной, угольной, нефтяной, химической промышленности. В день им полагалось от 800 г до 1 кг 200 г хлеба. Во вторую категорию входили рабочие и служащие остальных отраслей. Их хлебный паек составлял в основном 500 г. Помимо него промышленным рабочим полагалось ежемесячно 1,8–2,0 кг мяса, 400–600 г жиров, 600 г крупы и макарон.

Кроме людей свободных на оборону страны активно работали «простые советские заключенные». Они не только производили значительное количество боеприпасов, обмундирования и обуви, но и выпускали такие необходимые для жизнеобеспечения действующей армии вещи, как котелки, армейские термосы, пищевые котлы, полевые кухни, формы для выпечки хлеба и т. д.

Для заключенных ГУЛАГа в 1942 году были установлены новые нормы питания, которые, со всеми введенными для передовиков производства дополнительными пайками, по калорийности были ниже без того не богатых довоенных. О чем было указано в докладе о работе Главного управления исправительно-трудовых лагерей и колоний НКВД СССР за годы Великой Отечественной войны представленном народному комиссару внутренних дел СССР Лаврентию Берия. Зэки попросту голодали.

Рядом с официальными заключенными трудились полуофициальные — трудармейцы. Ни в одном из документов времен Великой Отечественной такого наименования, как трудармия, не встречается, однако в народе оно ходило широко (очевидно, по аналогии с Гражданской войной, когда трудармии, точнее, «революционные армии труда», существовали в действительности). Во время же войны 1941–45 годов трудармейцами называли тех, кто был мобилизован для выполнения трудовой повинности. Основным костяком трудармии были депортированные из Поволжья за Урал немцы, однако часто попадали в нее не только они, но и люди других национальностей, в том числе русские, которые не были призваны по тем или иным причинам в Красную армию, но сочтены пригодными для работы на оборону. Немцев же после выхода в свет в 1942 году правительственного Постановления «О порядке использования немцев-переселенцев призывного возраста от 17 до 50 лет» стали брать в нее практически поголовно, мобилизуя через военкоматы.

Всего во время войны в трудармии работали порядка полумиллиона российских немцев. Они принимали участие в строительстве новых заводов за Уралом и железных дорог, работали на шахтах, лесоповалах и т. д. Привлекали в трудармию и женщин-немок. Поначалу кроме тех, у кого имелись дети до трех лет, а в 1943 стали призывать и их.

О том, как кормили трудармейцев, можно узнать со слов Бориса Раушенбаха, мобилизованного на принудительные работы в марте 1942-го и трудившегося в «Стройотряде № 18–74» ТагилЛАГа НКВД СССР:

«Столовая. Там стояли столы, каждый подходил к раздаче и получал порцию баланды или каши — в общем, что полагалось, — в свою посудину. У каждого что-то было, какие-то котелки. У одного была миска, и он этим очень гордился.

Минимальная пайка хлеба была 400 г, максимальная — даже 900 г. Но большие пайки выдавались только за крупное перевыполнение норм. ИТР (инженерно-технический работник), который не мог ничего перевыполнять, получал 600–700 граммов. Хлеб был очень мокрый. Но все такой ели, и мы тоже. Мы одно время даже пытались (потом прекратили из-за сильного голода) откладывать пайку на завтра, чтобы хлеб подсох немного и приобрел нормальный вид. Но мы эту затею бросили, съедали сразу. Иногда, когда давали кашу, добавлялся маленький черпачок растительного масла. Странное масло — льняное или еще какое-то.

Раз в месяц давали сахар и кофе, но не настоящий, а ячмень поджаренный. Сахара было с полстакана или чуть больше. Мы его ссыпали в кофе, смешивали, получалась такая рыжая, очень сладкая конфета. И мы их сжира-ли. Кофе нам тоже давали мало. Раз в месяц мы могли делать такую штуку. Это было такое пиршество!»

Как и в Ленинграде, имелось и в других городах очень небольшое число людей, «умеющих жить» и просто имеющих доступ к обособленным «кормушкам», таким, какие были открыты в ноябре 1941 года в Москве. Тогда секретным решением Московского горсовета в каждом районе города были созданы столовые с контингентом не более 100 человек каждая для питания без карточек. В месяц на каждого питающегося выделялось: 3 кг мяса, 2 — колбасы, 1 — ветчины, 1,5 — свежей осетрины или севрюги, 0,5 — кетовой икры, 1 — сыра, 1 — сливочного масла, 1,5 кг сахара, овощи и сухофрукты.

О том, вкусно ли кормили в таких столовых, их посетители тогда особо не распространялись, не говорили они об этом и позже. По крайней мере мне таких воспоминаний обнаружить не удалось. А вот бывшая в то время работницей Бийского оборонного завода № 479 Вера Текутьева о питании на производстве вспоминала кратко:

«Питались по талонам в столовой, где в основном варили суп из соевого жмыха, да чуть картошки добавляли. Хлеба выдавали по 800 граммов на человека».

Здесь нужно сказать, что и хлеб, и другие продукты люди по карточкам получали не просто так, за них нужно было заплатить по фиксированной госцене, а деньги в то время имелись не у каждого. Жительница Барнаула Мария Чернышова вспоминала, что «на всю нашу большую семью мы получали по карточкам в день булку хлеба. Одну ее часть продавали на вокзале (по цене черного рынка. — Авт.), чтобы выкупить хлеб на следующий день».

Валентина Шашкова:

«Хлебные карточки берегли как зеницу ока, больше жизни. Да и можно ли было выжить, лишившись этой ценной бумажки? Хорошо помню тот случай, когда домой пришла заплаканная сестра. Ей была поручена покупка хлеба, а в очереди у нее украли карточки. Сестре тогда было семь или восемь лет. Узнав о пропаже, рыдала уже вся семья.

Как выжили мы в то время без хлеба, не знаю, но были еще настолько малы, что не понимали настоящего смысла потери и все время просили у мамы хлеба.

Случалось, что в магазин долго не привозили хлеб. И снова слезы, мольбы: «Мама, дай нам хлебушка!». А самый младший братишка, захлебываясь слезами, причитал: «Мама, хлеба хочу, дай, пожалуйста! Не дашь хлебушка, на фронт уйду!» Мы, ребятишки, плача, уговаривали его не ходить на войну, и мама плакала вместе с нами»

Валентина Горячева в войну была маленькой девочкой и жила со своей семьей в Табунском районе. Мама ее работала на железной дороге и за это получала паек — 500 г хлеба, иждивенцам полагалось 200 г.

«Хлеб черный, очень липкий, и в нем «устюки», иголками впивающиеся в десны. При таком рационе главное было не помереть от голода, — вспоминает Валентина Владимировна. — Выживали мы благодаря житейской практичности нашей безграмотной, но очень умной мамы».

Вот эта самая житейская практичность да уже выработанная многими еще в 30-х привычка к испытаниям и позволили нашим женщинам не помереть в те годы самим и не дать помереть своим детям. Всем им, как и маме Валентины Горячевой, пришлось тогда досконально изучить «предмет» под названием

Наука выживания

Дочь погибшего на фронте Николая Торгашева Нина Николаевна рассказывала:

«Жили голодно в войну. Спасало то, что был участок земли, на котором выращивали картошку. Участок находился на территории старого аэродрома (в Барнауле. — Авт.) Не выбрасывали даже очистки. Их или жарили на плите и ели, или отдавали тем, кто держал корову. За это давали немного молока. Мама, Лидия Павловна, с работы приносила «поскребыши». Она работала на приготовлении печенья и пончиков. После смены мастер специальной линейкой отмерял на столе участок, с которого работницы могли соскрести муки с сахаром, прилипшие к крышке стола. Эти «поскребушки», как их называли работницы (Барнаульской кондитерской фабрики. — Авт.), приносили домой и добавляли в кашу с лебедой и отрубями».

В отличие от горожан, у селян продуктовых карточек не было. Заботу об их пропитании государство на себя не принимало, а вот с крестьян требовало немало. В апреле 1942 года постановлением СНК СССР был увеличен почти в полтора раза установленный минимум трудодней для колхозников, впервые он распространялся на подростков 12–16 лет. Согласно постановлению, необходимо было ежегодно вырабатывать не менее 100–150 трудодней в зависимости от района вместо 60–80 по условиям 1939 г. Для подростков 12–16 лет обязательный минимум составлял не менее 50 трудодней в год. Колхозники, не выработавшие установленную норму, должны были исключаться из сельхозартели и лишаться приусадебного участка. Их следовало предавать суду и наказывать исправительно-трудовыми работами на срок до 6 месяцев. Оценка деятельности колхозников в трудоднях находила свое выражение в дифференцировании работ по сложности (в течение дня человек мог выполнить работу, которая оценивалась от 0,5 до 4 и более трудодней).

При этом для оплаты трудодней колхозникам выделялось не более 20 % зерна от валового сбора колхозов. Натуральная оплата трудодня уменьшилась в два-три раза. В пересчете на одного человека приходилось в день примерно 200 г зерна и 100 г картофеля.

1942 год оказался самым тяжелым для крестьянства и по причине самой низкой технической оснащенности деревни за годы войны. В том году сельское хозяйство получило в 100 раз меньше сельхозмашин, чем в 1940. Поголовье лошадей в колхозах по сравнению с 1940 годом уменьшилось почти на 8 млн. Как следствие основной тягловой силой на период посевных работ пришлось стать женщинам, которым приходилось в самом прямом смысле впрягаться в плуги, чтобы вспахать, а затем пробороновать землю. В 1942 году общая посевная площадь сократилась, по сравнению с 1940, на 42 %. Урожайность основных культур упала в 1,5–2 раза. Количество полученного хлеба уменьшилось на 72 %.

Работая на износ, не щадя себя, чтобы обеспечить Красную армию продовольствием, сами колхозники в буквальном смысле оставались на голодном пайке.

Из воспоминаний партийного работника Новосибирской области Е.Д. Тумашевой:

«Самым трудным годом для региона был сорок третий. Приходилось почти все время быть в селах, разговаривать и помогать. Однажды приехала в Мазалово, осведомилась у сторожа, где работают люди. Подъехав к стоянке, расседлала коня, подошла к женщинам. Вид у них усталый, некоторых из них со взмахом косы бросало в сторону.

Я долго пробыла с ними, подменяя то одну, то другую. Когда сели обедать, увидела, что женщины принесли с собой в узелках. Только в одном из восемнадцати была краюшка, похожая на хлеб, в остальных — по три-четыре картофелины, а в горшках и туесках — запаренные и забеленные молочком листья (срывались молодые листья капусты, свеклы). Для меня это было не новым: мои трое детей также парили в чугунке то крапиву, то лебеду, пока не вырастали овощи на огороде. Но тут — тяжелый изнурительный труд, косовица вручную — и ни грамма хлеба».

Степан Даричев (во время войны малолетний деревенский житель в Нечерноземье):

«Край наш, Нечерноземье, — голодный даже по меркам мирного времени. Родились здесь только картошка (слава ей и хвала), лен да рожь. Урожаи всегда были небогатыми. Правда, как бы трудно ни было, мама всегда держала корову и несколько кур. Но все, что они давали, приходилось отдавать за налоги, а за работу в колхозе ставили трудодни, не подкрепленные деньгами или продукцией. Хлеба как такового тоже не было. Вот и приходилось моей бедной матушке в совершенстве освоить науку выживания: печь лепешки из льняных отходов, которые назывались колокольцем, готовить варево из всяких трав.

А потом приключилось несчастье: заболела наша коровушка-кормилица, и пришлось ее зарезать. Вот тогда и наступила настоящая голодуха. Хорошо помню, как ждали мы весну. Тогда можно было питаться травой. Крапива не успевала расти, срывали ее под корень. Летом ели какую-то траву с ближайших болот, липовые почки, хвощ. А пойдут ягоды и грибы — это уже счастье! В зимнее время с нетерпением ждали святок. Тогда можно было ходить по домам, колядовать и получать за свое христославие что-нибудь из еды. Сколько себя помню, всегда хотелось есть.

В 1944 году пришла в наш дом беда: получили мы похоронку на отца. Я помнил его смутно, а как мама пережила его гибель, трудно даже представить. Она горевала, плакала, но не сдавалась, продолжала работать, ради семьи, ради своего маленького сына. В том году был страшный недород, картошка не уродилась совсем. В колхозе дали только мешок овсяной муки, и с этим надо было перезимовать. Ели кисель из толокна, а не померли от голода только благодаря добрым людям, помогавшим семье погибшего на фронте солдата».

Дмитрий Черемнов жил на станции Овчинниково Косихинского района Алтайского края:

«Я уже хожу в первый класс и как единственный мужчина в семье должен помогать маме. С вечера занимаю очередь за хлебом, утром меня толпа передает «по головам» к заветному окошку, где по карточкам дадут несколько темных липких ломтей.

И вот я бегу вприпрыжку с мамой вдоль железнодорожного полотна. За плечами — холщовый мешочек. Это для семечек. Мама работает в «Живой защите». Это ее руками посажены и ухожены лесополосы от разъезда Косиха до Гордеева. И где-то там у железнодорожного моста, вдали от людских глаз, она вскапывает делянку и сажает подсолнухи. На продажу. Она очень рискует — это дело подсудное. Иногда я хожу с котелком в железнодорожную столовую, где полагается «льготная» пайка супа.

Зимой мама подрабатывала конюхом в той же «Живзащите», я ей помогал.

Открылась новая организация «Кишпром». Мама устроилась туда на работу. Вот уж мы зажили! Кишки животных — не только ценное сырье. Для меня это стало символом сытой жизни. А еще из них бабушка варила мыло. Правда, «аромат» еще тот, но все же лучше, чем просто щелок на золе.

Наступила весна, а с нею — раздолье. Переходим на «подножный корм»: кандык, гусинки, пучки, медунки — не перечислишь всех «вкусностей», что дарит окружающий лес. А там — сорочьи да перепелиные яйца. А то и гнездо куропатки попадает».

Сестра погибшего на фронте Виктора Марычева Валентина помнит, как летом собирали ягоды черемухи, сушили их, мололи на ручной мельнице и потом из этой муки пекли лепешки. Здорово выручала пареная тыква, но особенно мама подруги Валентины, работавшая на приеме от населения овечьих шкур. Со шкур этих перед выделкой счищали мездру и жир, потом все это вытапливали, на полученном «продукте» жарили картошку, и Валентине частенько перепадало такое восхитительное по тем временам угощение.

Для жителей степных районов главным мясным блюдом в теплое время года служили суслики. «Летом нас спасали суслики, — вспоминает жительница села Табуны Зинаида Сапегина. — Дети вылавливали их из норок, а потом жарили и варили суп. Жили на траве да на этих сусликах».

Мария Чернышова во время войны жила на станции Черепаново Новосибирской области и цену хлебу с тех пор знает очень хорошо. Ведь иной раз даже в самом глубоком тылу этот «кирпичик» обходился в человеческую жизнь.

«Хлеба привозили мало, чтобы купить его, мы, дети, занимали очередь уже с вечера. Не спали, мерзли, а в итоге все равно всем не хватало. Хлеб продавали в подвале магазина, и когда его привозили, начиналась настоящая битва за желанную булку. Помню, в один из таких дней привезли хлеб, все кубарем бросились вниз по ступенькам, отталкивая друг друга. Среди этого шума и топота вдруг раздался душераздирающий детский крик. Толпа, не обращая на него никакого внимания, продолжала напор на хлебный прилавок. А когда все достигли желанной цели, на ступеньках осталась лежать затоптанная маленькая девочка. Вот до чего доводит голод!

И все же большей добросердечности, чем в годы войны, я в своей жизни не встречала. Объединенные одним горем ранее незнакомые люди помогали и поддерживали друг друга. В соседский дом поселили семью военнослужащего — тетю Катю с пятью детьми. Мы видели, как ей тяжело на чужбине. И мама предложила им заготавливать сено для коровы. Вместе готовили скудную еду и по очереди ходили ее есть друг к другу. У нас было девять ложек на всех детей. Так мы и носили их из одного дома в другой».

Воплотить свою мечту и наконец-то наесться по-настоящему абсолютному большинству «детей войны» удалось только по ее окончанию, и то не сразу. Мальчишкой получивший медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» яровчанин Иван Логвиненко об этом рассказывал так:

«День Победы я встретил в поле. Пахали. Прискакал из деревни верховой, кричит: «Война кончилась!». Порадовались, конечно, и стали дальше пахать. За нас-то делать это некому было. Хорошо запомнил я день 15 декабря 1947 года, когда отменили хлебные карточки. Я уже жил в городе. Занял денег, купил кирпич хлеба, килограмм комбижиру, кило сахару и все это съел. Для меня это был самый настоящий праздник»

И еще одно воспоминание человека, ребенком пережившего Великую Отечественную, Нины Санько:

«В 1945 году мне семь лет, я первоклассница. В эти годы, живя в Ростове, мы ели лебеду, гнилую свеклу. Бабушка два раза в неделю ходила на овощехранилище на переборку овощей — это было обязательно для каждого неработающего. Вынести из хранилища хотя бы одну хорошую свеклу или картошку каралось тюремным заключением.

Однажды я проходила мимо стройки, где военнопленные немцы восстанавливали разрушенный Ростов. За железной оградой я увидела двух немцев. Это были молодые ребята, один играл на губной гармошке, а другой, сидя на кирпичной кладке, болтал ногами. Перед ними на развернутой бумаге лежал кусочек хлеба. Мои руки невольно впились в железную ограду, а глаза неотрывно смотрели на хлеб. Один из немцев увидел эти глаза, разломил хлеб пополам и протянул мне, кивая головой. Я тогда своим детским умом поняла, что он не был фашистом, это был нормальный человек, по национальности немец.

Пленный немец своим пайком —
100 граммов черного хлеба —
Делился с девочкой, что тайком
Надеялась — фашистом он не был.
Немецкий солдат позор принимал
За нацию свою.
И делясь последним, вину искупал,
Не свою — фашизма вину!

Искупать «вину фашизма» пришлось очень многим немецким солдатам и офицерам, и искуплением этим (для тех, кто остался жив) стал

Русский плен

«В целом поведение русских солдат мало чем отличалось от поведения наших. — Пишет в книге воспоминаний «Сквозь ад за Гитлера» бывший солдат вермахта, попавший в плен (правда не надолго) зимой 1943 года на Дону Генрих Метельман. — Несколько человек обратились ко мне, причем вполне дружелюбно, и я постарался тоже вежливо ответить им. Потом все расселись за столом, развязали вещмешки и приступили к еде. Один солдат, тот, что подкидывал дрова в печку и кипятил чай, позабыл захлопнуть дверцу. Поскольку я сидел рядом, я закашлялся от дыма и все же прикрыл дверцу. Остальные рассмеялись.

Все наперебой подшучивали друг над другом, в том числе и надо мной, я тоже улыбался в ответ. При виде того, как они ели, и у меня разыгрался аппетит. Когда мне предложили краюху черного хлеба, смазанную жиром, я с благодарностью принял. Потом этот же солдат налил мне чаю в свой котелок».

Несколько позже, когда советский сержант отвел Метельмана работать на нашей солдатской кухне, женщина повар «с улыбкой выслушала мои заверения, что меня уже накормили в карауле утром (любопытный Генрих на войне самостоятельно и терпеливо учил русский язык и, хоть плоховато, мог на нем изъясняться. — Авт.):

— Ничего, лишний раз поесть все равно не помешает, — сказала она».

Примерно в то же время, 2 февраля 1943 года (в день капитуляции армии Паулюса в Сталинграде. — Авт.), переводчик 44-й гвардейской стрелковой дивизии Павел Рафес записал в своем дневнике: «Мадьяр (венгр. — Авт.) пробует встать и не может. Наши бойцы дают ему сухарей. Бабы дают пленным куски хлеба, пироги с картошкой. Сами пленные редко поддерживают друг друга, добивают, раздевают. Если в избе пленные разных национальностей, немцев кладут к двери, там холоднее. Немцы в армии вели себя надменно, хозяевами, теперь на них отыгрываются».

Советское правительство отыгрываться на попавших в плен немцах особо не собиралось и заботой о пропитании обезоруженных вражеских солдат занялось уже на второй день войны, подтверждением чему может служить следующий документ:

«НКС СССР

Телеграмма военным советам фронтов север зпт севзапад зпт запад зпт югозап

установить суточные нормы довольствия пленных военнослужащих германской армии поступающих АПП следующих размерах двтч хлеб ржаной гр 600 зпт мука 85 проц помола гр 20 зпт крупа разная гр 90 зпт макароны гр 10 зпт мясо гр 40 зпт рыба в том числе сельдь гр 120 зпт масло растительное гр 20 зпт сахар гр 20 зпт махорка 5 пачек месяц зпт чай суррогатный гр полтора зпт картофель прочие овощи гр 600 зпт томат пюре гр 6 зпт перец красный черный 13 сотых гр зпт лист лавровый гр две десятых зпт соль гр 20 зпт мыло хозяйственное гр 200 месяц зпт спички коробок 5 месяц тчк разьяснить командирам бойцам что Красная армия воюет германским империализмом зпт фашистами зпт но не немецкими пролетариями военной форме тчк издевательства над пленными зпт лишением пищи недопустимо тр политически вредно тчк нгш жуков тчк ги

(хрулев тчк нр 131 23 июня 41».)

АПП — это армейский пункт сбора пленных, УПВИ — Управление по делам военнопленных и интернированных лиц НКВД, нгш — телеграфное обозначение «начальник Генерального штаба», ги — «главный интендант».

Солдатам и офицерам немецкой армии, сдававшимся в плен добровольно, полагалось дополнительно по 100 граммов хлеба и 10 граммов сахара в день.

Правда, уже в июле 41-го после Приказа НКО СССР № 232 «Об объявлении норм продовольственного пайка для военнопленных» эти самые нормы несколько «посуровели». На 100 г стало меньше в пайке военнопленных хлеба, на 100 г — картофеля и других овощей, на 20 г — рыбы. Однако прибавилось в нем крупы и появились упоминания о перце, лавровом листе и уксусе.

В июне 1942 года специи из рациона военнопленных воюющих против СССР стран исчезли, а вместе с ними и еще 100 г хлеба. После секретного Приказа НКВД № 001 155 от 5 июня 1942 года военнопленным и интернированным стало полагаться 400 г ржаного хлеба в сутки.

Не больно сытно, конечно, но, по военному времени, в голодающей стране, терпимо. Если, конечно, все, что положено, вовремя выдано будет, да потом еще до лагерного котла в целости доберется.

В Приказе НКО СССР (подписан заместителем Народного комиссара обороны генерал-полковником интендатской службы Н. Хрулевым) от 2 января 1943 года № 001 «Об упорядочивании работы по эвакуации военнопленных с фронта», в частности, говорилось:

«1) Военнопленные подолгу задерживаются в частях Красной армии. С момента пленения до поступления в пункты погрузки военнопленные проходят пешком по 200–300 километров и почти не получают никакой пищи, вследствие чего прибывают резко истощенными и больными.

4) Пункты сосредоточения военнопленных, а также приемные пункты НКВД, которые в соответствии с указаниями Штаба тыла Красной армии и Главного управления продовольственного снабжения Красной армии должны обеспечиваться фронтами продовольствием, вещдовольствием и транспортом, получают их в крайне ограниченных количествах, совершенно не удовлетворяющих минимальные нужды. Это не позволяет обеспечивать военнопленных по установленным нормам довольствия».

Здесь необходимо отметить, что Красная армия имела отношение к военнопленным только с момента пленения и до передачи конвою НКВД для конвоирования в тыл, далее пленными занимались органы НКВД. В Германии же наши пленные оставались в введении вермахта (немецкой армии. — Авт.) на все время плена, а органам СС передавались только коммунисты, командиры и политработники (если они не были расстреляны сразу в момент пленения, чего требовала директива верховного главнокомандования германской армии (ОКВ) № 448 22/41), частично командиры (офицеры) Красной армии и красноармейцы, совершившие побег или преступления. Следовательно, за условия содержания наших бойцов в плену отвечало командование немецкой армии. Впрочем, об этом позже.

Приказ же НКО СССР от 2 января 1943 года предписывал:

«1) Обеспечить немедленную отправку военнопленных войсковыми частями в пункты сосредоточения. Для ускорения отправки использовать все виды транспорта, идущие порожняком с фронта.

Обязать командиров воинских частей питать военнопленных в пути до передачи их в приемные пункты НКВД по нормам, утвержденным Постановлением СНК СССР № 18 747 874с. Колоннам военнопленных придавать походные кухни из трофейного имущества и необходимый транспорт для перевозки продуктов.

В соответствии с положением о военнопленных, утвержденным Постановлением СНК СССР № 179 878 00с от 1 июля 1941 г., своевременно оказывать все виды медицинской помощи раненым и больным военнопленным. Категорически запретить направление в общем порядке раненых, больных, обмороженных и резко истощенных военнопленных и передачу их в приемные пункты НКВД. Эти группы военнопленных госпитализировать в тыловые спецгоспитали, довольствуя их по нормам, установленным для больных военнопленных.

7) Суточный переход военнопленных ограничить 25–30 километрами. Через каждые 25–30 километров пешего перехода устраивать привалы-ночевки, организовать выдачу военнопленным горячей пищи, кипятка».

Мелкие, но немаловажные детали. В случае отсутствия у военнопленного индивидуальной посуды (что для человека в неволе часто означает и неполучение еды) приказ обязывал выдать ее из трофейного имущества либо взять у убитого или умершего солдата или офицера противника. При перевозке по железной дороге требовалось обеспечить пленных не только питанием, но и «организовать безотказное снабжение военнопленных питьевой водой, обеспечить каждый двухосный вагон тремя и четырехосный — пятью ведрами».

Ну а дальше, когда дорога в плен для немцев, итальянцев, венгров и представителей других, вторгшихся в Россию захватнических армий, подходила к концу, все зависело от того, в какой лагерь они попадали, какое начальство им руководило и т. д.

Сбитый над Каспием стрелок-радист бомбардировщика люфтваффе Клаус Фритцше побывал в разных лагерях и в своей книге «Шесть лет за колючей проволокой» рассказал о понятиях «рай» и «ад» для немецкого военнопленного. По его наблюдениям, физико-психологическое состояние попавшего в плен «покорителя страны большевиков» зависело от шести факторов:

— политико-идеологического отношения правительства к пленным;

— жизненного уровня населения, проживающего рядом;

— нормы пайка;

— дисциплины и честности надзирающего персонала;

— вида работ, выполняемых пленными;

— возможности добывать продукты помимо пайка.

В своей книге Фритцше привел и конкретные примеры лагерей обеих категорий. Первый находился в деревне Табалла в дельте Волги, второй — тоже на Волге в городе Красноармейске. Автору пришлось побывать в том и другом, и вот как он об этом вспоминал:

«…Что касается лагеря Табалла, то по фактору № 1 — все в порядке, правовые нормы в отношении немецких пленных выполнялись согласно приказам Сталина.

По фактору № 2 — население не голодало. Рыболовство и выращивание овощей гарантировало питание для всех, поэтому и не было отрицательного влияния на пленных.

По фактору № 3 — положение чудное. Высшее руководство, видимо, решило в обязательном порядке сохранить здоровье 150–200 немцам-сталинградцам, оставшимся в живых. Норма была завышена буквально для всех, как для дистрофиков, хотя таковых уже и не было.

По фактору № 4 — главенствовал высокий уровень дисциплины, самодисциплины, соблюдалась законность. Причем это заслуга Мейера (политработника лагеря). Он лично контролировал выдачу и закладку продуктов в кухне. Не допускал воровства питания на сторону или «по блату». Питание, что получали пленные, было очень близко к положенному пайку. Утром полкило каши разных видов круп с подсолнечным маслом и 200 г. хлеба;

в обед 3 блюда: 1 литр супа с бараниной или рыбой, полкило каши, 200 г хлеба и компот из сухофруктов, на ужин — опять 1 литр супа и хлеб.

По фактору № 5 — условия труда сносные. Слова конвоиров «давай, давай» раздавались просто по привычке.

По фактору № 6 — положение в лагере «Табалла» было идеальным. С полей в карманах и сумках приносили овощи и фрукты, а Волга кишела рыбой.

Если все упростить и представлять сытость как рай, то да, лагерь в деревне Табалла был раем».

И Красноармейск. «О факторе первом здесь только издалека доходили какие-то слухи, к тому же еще есть пословица: «Россия велика, царь далеко».

Что касается фактора второго, то местное население голодало, жизненный уровень людей был крайне низким.

По фактору третьему — положенному пайку — ни пленные, ни командный состав не имели представления, что это такое. Определить состояние фактора третьего нам было трудно. Узнать удалось только после замены всего состава и, как нас уверяли, перевода его на фронт. Кража продуктов количественно уменьшилась в несколько раз после этой «чистки». Следует подчеркнуть тот факт, что определенные круги немецких и румынских ВП содействовали разбазариванию продовольственных ресурсов, лично имея при этом определенную выгоду.

Условия работы были тяжелые, но все еще сносные.

По фактору № 6 шансы были ничтожные.

Обессиленные люди погибали главным образом от дизентерии и инфекционных заболеваний.

Смертность среди военнопленных в лагерях № 108–1 в декабре и январе 1944 г. поднялась на невиданные высоты. Точные цифры до нас, рядовых пленных, не доходили, а по слухам, снижение списочного состава равнялось около одной трети исходного числа от осени 1943 года. У меня все более заметно в нормальной работе отказывали внутренние органы — особенно печень и двигатель крово-оборота — сердце. Отеки появились до того, что снять брюки не удавалось.

Надо было лечь ногами вверх; тогда через полчаса отеки перемещались к голове с тем результатом, что лицо принимало оптическое сходство с полной луной. Многие товарищи, в том числе и я, находились на пороге ада. Вопрос уже не стоял, попасть или не попасть, а только — когда.

Когда человек решается спускаться в мусорную яму в поисках целой головы рыбы, когда человек готов из такой головы извлечь последние съедобные волокна, когда человек охотится за отходами от механической чистки картофеля, тогда ниже ему падать уже некуда. Признаюсь, что с внутренним видом мусорной ямы я познакомился и остатки кожуры картофеля ел, жаренными в машинном масле».

Здесь нужно отметить, что во время пребывания Клауса Фритцше в лагере г. Красноармейска уже действовали (введенные согласно Приказу НКВД 00 683 от 9 апреля 1943 года) новые нормы питания немецких военнопленных, и были они значительно выше прежних. Хлеба им теперь полагалось в полтора раза больше — 600 г, а весь рацион в целом дифференцировался по званиям военнопленных, их здоровью, тяжести выполняемых ими работ.

Нормы питания для пленных, занятых на тяжелых работах, увеличивались (кроме хлеба) на четверть. При этом для вырабатывающих до 50 % нормы хлеба полагалось 650 г, от 50 % до 80 % — 750, от 80 % до 100 % нормы — 850 и выше 100 % нормы — 1000 г.

Клаус Фритцше работал в ремонтных мастерских, где военнопленные занимались тем, что разбирали на запчасти разбитую гитлеровскую технику, и получал в день как раз тот самый килограмм хлеба (больше, чем сражающийся в то время с фашистами боец Красной армии! — Авт.). И тем не менее голодал.

Вот что пишет по этому поводу он сам:

«Уважаемый читатель может возразить, что, мол, специалисты рембазы получали в сутки килограмм хлеба. Действительно странно, что ребята не смогли на таком пайке поправиться. Одна из причин: суточную порцию хлеба раздавали утром одним куском, другая причина — кроме хлеба давали только горячую воду.

В Красноармейск в начале февраля 1944 года приехала комиссия во главе с генералом.

Начальство лагеря об этом предупредили заранее, так как несколько суток до его приезда в лагере шел настоящий аврал. Целые бригады бегали во все уголки лагерной зоны, убирали мусор, чистили уборные, мыли полы во всех корпусах и т. д.

Генерал прибыл в обеденное время и рвался на кухню, где русский начальник снабжения пригласил «ревизора» отдегустировать суп, сваренный в котлах. Один из немецких поваров, в какой-то степени владевший русским языком, слышал, что ему ответил генерал. Эти слова стали в лагере крылатыми: «В том, что суп сегодня вкусный и питательный, у меня нет сомнений. А что в котлах было раньше, вижу по состоянию фрицев».

Ощущение голода мешало засыпать, а чувство голода у невольника бывает независимо от калорийности пайка. Один только факт, что никакими усилиями ты не сможешь достать дополнительное питание, достаточен для создания ощущения голода».

Кроме передовиков производства дополнительное питание полагалось военнопленным вражеским офицерам, раненым и больным. Немецких генералов также кормили по специальной норме (№ 4).

«Мы пришли в большой лагерь, расположенный на бывшем бумажном комбинате в городе Слока на берегу Рижского залива, — пишет в своей книге воспоминаний «В смертельном бою» бывший офицер 132-й пехотной дивизии вермахта Готтлиб Бидерман. — Тут мы получили первый скудный паек, в придачу к которому выдавалась дюжина папирос и десять граммов сахара. Нам объяснили, что папиросы и сахарный рацион — такие же, какие полагаются младшему офицерскому составу Советской армии, и мы были удивлены, узнав о таком неравенстве в «армии рабочих и крестьян». В германском вермахте все звания всегда получали один и тот же рацион.

Для взвешивания каждого кусочка черного хлеба использовались небольшие весы, а получение сухарей было распределено по сменам, и каждый человек получал по очереди сухари. Мы знали, что сухари содержат больше калорий; отсюда эта порция хлеба высоко ценилась».

Официально с апреля 1943 года пленным немецким офицерам полагалось: хлеба — 600 г (добровольно сдавшимся в плен курсантам офицерских училищ эта норма увеличивалась до 700 г. — Авт.), крупа разная — 100, мясо — 75, рыба — 80, масло коровье — 40, картофель — 400, сухофрукты (!) — 10, сахар — 40, жиры растительные — 10 г, и так далее.

«Оглядываясь назад, я не могу сказать, что нас систематически морили голодом, — вспоминал попавший в плен в марте 1945 года офицер 252-й пехотной дивизии вермахта Армин Шейдербауер («Жизнь и смерть на Восточном фронте»). — На смену ужасной баланде из брюквенных очисток, которую нам давали в Георгенбурге, пришел суп из капусты. По литру такого супа мы получали два раза в день. Рассчитанная норма выдачи мяса и жиров составляла 12 граммов мяса (неприличное для немецкого офицера лукавство, поскольку эта норма, как уже говорилось выше, для военнопленных немецких офицеров была 75 г мяса в день плюс 10 г жиров. Всегда ли они ее получали — это другой вопрос. — Авт.).

И то, и другое перемешивалось с супом. Кроме того полагалась столовая ложка сахара и 600 граммов хлеба в день. Но сахар, тяжелый и влажный, был почти несъедобен. Во всех лагерях было известно, что русские никогда не соблюдают установленные для военнопленных нормы выдачи продовольствия. (Лагерь в Табалле, надо полагать, выдумка Фритцше. — Авт.)

Поверхностный слой, единственная пропеченная часть, имел зачастую отвратительный вкус и неприятный запах. Время от времени в тесто примешивалось большое количество овса. Многие не могли переносить этот мокрый, плохо испеченный хлеб, и по этой причине, если рядом была печка, его поджаривали. При этом в воздух подымались клубы пара».

Как уже говорилось, улучшенное питание полагалось и для больных и раненых пленных как немецкой, так и других захватнических армий. Выполняя распоряжение руководства НКВД, направленное во все учреждения такого рода в августе 1943 года, в дислоцированном в городе Славгороде Алтайского края спецгоспитале 1512 был изготовлен альбом с отзывами двадцати одного военнопленного, находившихся на излечении в этом госпитале. В большинстве своем это были румыны, венгры, итальянцы. Отзывы немцев представляли редкое исключение. Вот несколько отрывков из бесед с военнопленными.

Долинич Михаил Васильевич, мадьяр, из Ужгородской области (Закарпатская Украина):

«Мы хорошо кушаем, получаем белый хлеб, в армии не было даже черного, а здесь в плену получаем и масло, и все, что душа пожелает. Кроме приварка получаем 600 г хлеба. Нам так хорошо, как около своей родной матери. Мы получаем компот и мясо, и я никогда не думал, что пленным дают мясо, так как я видел, что у немцев русские пленные получают только чистый суп, без жира, а мы так хорошо все получаем».

Джанкарло, итальянец, проживал до службы в армии в городе Магерато:

«Я посылаю тебе хорошие вести. Я получаю в день 600 г хлеба, супа и немного мяса»

Лев Арох из рабочего батальона, проживал в городе Теге (Закарпатская Украина):

«И когда я с другими солдатами попал в плен к русским, я познал жизнь прекрасную. Эту жизнь можно назвать пленным раем, где замученных солдат лечат и прекрасно кормят. Везде, как в лагерях, так и в спецгоспиталях, видна благодарность на лицах военнопленных. В России все морщины на лице от пережитого постепенно сглаживаются — от 600 г белого хлеба, мяса и всего хорошего питания».

Интересно, какая же жизнь была до того у Льва Ароха, если пребывание в плену, на больничной койке он считал «прекрасным» и вряд ли большинство из прошедших через советский плен участников «Восточного похода» подписались бы под этим определением. Большинство из них, тех, кто оставил воспоминания об этом времени, до конца дней считали себя «защитниками Европы от большевистских орд», истинными мучениками, прошедшими через «ад сталинских лагерей». Но были, хоть и редко, среди них люди, думающие по-другому.

«До сих пор меня гнетет чувство вины за себя и за своих товарищей, по вине которых пострадало столько невинных людей в России, — написал, заканчивая свою книгу «Сквозь ад за Гитлера» Генрих Метельман. — Это тяжкое бремя я не в силах сбросить с плеч. Теперь, когда жизнь близится к концу, я иногда пытаюсь понять, чем она была. Драмой? Трагедией? Преступлением? Комедией? И не могу дать однозначного ответа на этот вопрос. Я мучаюсь от осознания, что причинил страдания ближним своим, но я не в претензии к тем, по чьей вине выпало страдать мне».

Нашествие

Еще до нападения Германии на СССР 2 мая 1941 года в канцелярии Адольфа Гитлера были разработаны рекомендации для будущего верховного правителя оккупированных восточных областей Альфреда Розенберга. Первый пункт этих рекомендаций гласил: «Войну следует продолжать только в том случае, если на третьем году ее ведения (отсчет от 1 сентября 1939 года, дня нападения Германии на Польшу. — Авт.) весь вермахт будет снабжаться продовольствием из России».

Надо сказать, что практику подобного снабжения гитлеровские вояки наработали еще до вторжения в нашу страну, в оккупированной ими Польше.

«Военные и гражданские власти создали систему, которая должна выжать из местных жителей все, что только возможно. О питании населения должно заботиться само население. Никакого распределения нет, — пишет в своем «Дневнике немецкого солдата» о пребывании осенью 39-го в польском городе Люблине Пауль Кернер-Шредер. — Зато немецкому «потребкооперативу» каждый житель обязан сдавать хлеб, картофель, яйца, птицу, овощи. Все это идет в дополнение к солдатскому пайку. Солдаты отправляют домой посылки с польскими продуктами. Если продуктов не хватает, воинские штабы связываются с ведомством снабжения, ведомство оповещает полицию и та отправляется на «заготовки». Конфискуют скот, хлеб, драгоценности, мебель, одеяла — все, что подходит гитлеровскому солдату. Жители не всюду мирятся с подобными бесчинствами. А отсюда — жертвы «сельскохозяйственных заготовок».

Справедливости ради нужно отметить, что порой во время таких мероприятий доставалось не только полякам, но и натурализовавшимся в Польше немцам — фольксдойче.

«В воскресенье в нашу деревню пришли солдаты, — рассказывал один из них служившему санитаром в госпитале Кернер-Шредеру, — угнали на убой скот. Они зашли в мой сарай и выволокли оттуда свиноматку. Это было громадное животное! Она бы не прошла под этим столом, не опрокинув его. Моя старуха молила, упрашивала их, стояла на коленях, целовала им руки, объясняла: «Дорогие мои, она супоросная. Не берите на себя греха. Через пять дней она опоросится».

Тогда один из солдат так двинул по зубам моей старухе, что в кровь разбил ей лицо. А его приятели вытащили свинью из сарая и пристрелили. Потом повесили ее на крючок в дверях и начали свежевать. И подумать только, господин солдат: у нее в утробе было девять поросят. Они еще жили. Эти грабители сняли мертвое животное с крючка и бросили в помойную яму. Потом вернулись в сарай, вытащили вторую свинью, последнюю, застрелили ее и погрузили на телегу. Я им показал бумагу, что я фольксдойче. А они сказали: «Фольксдойче ничуть не лучше поляков». Они унесли оба горшка с салом, мед, бочонок растительного масла, отобрали последние куски шпига и яички. Яйца они поделили между собой. Только один из них вернулся и принес свою долю обратно. Он не захотел их взять».

И масштаб «сельхоззаготовок» вермахта, и количество их жертв стали неизмеримо большими после вторжения германской армии в СССР, когда с работой немецкого «потребкооператива» вплотную познакомились жители России, Украины и Белоруссии. Поначалу ситуация порой принимала гротесковый характер, когда оккупанты одной рукой давали, а другой отбирали.

Вступившие на территорию нашей страны солдаты и офицеры передовых частей вермахта, случалась, не чурались идей гуманизма и кормили оставшееся без продовольственного снабжения местное население из своих походных кухонь, раздавали ему хлеб из военных пекарен.

«Можно увидеть выстроившихся в очередь к нашей пекарне за хлебом местных жителей под руководством улыбающегося солдата», — записывает в своем дневнике 20 июля 1941 года погибший на Восточном фронте два года спустя Гельмут Пабст. Однако уже 10 октября 41-го в приказе командующего 6-й немецкой армии генерал-фельдмаршала фон Рейхенау («Поведение войск на Востоке») появляются такие строки:

«Снабжение питанием местных жителей и военнопленных, не находящихся на службе в германской армии, из воинских кухонь и раздача папирос и хлеба является ненужной гуманностью. Все, в чем отечество отказывает себе и руководство с большими трудностями посылает на фронт, солдат не должен раздавать врагу, даже и в том случае, если это является трофеями. Они являются необходимой частью нашего снабжения».

Кроме больших запасов военного снаряжения к июлю 1941 года немецкой армии действительно удалось захватить на оккупированных территориях нашей страны и запасы продовольствия. На седьмой день войны, 28 июня 41-го, начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Франц Гальдер делает в своем «Военном дневнике» такую запись:

«В Таурогген (Таураге) обнаружены исключительно большие запасы продовольствия (экспортная организация), например: 40 000 тонн сала лярд, 20 000 тонн сала шпиг, очень большие запасы мяса и жести для консервов. Живые свиньи. Эти запасы передаются в ведение статс-секретаря Баке (министерства продовольственного снабжения. — Авт.).

В Каунасе в наши руки попали в полной сохранности большие продовольственные склады и частные перерабатывающие предприятия пищевой промышленности. Они находились под охраной литовских отрядов самообороны».

Однако 2 августа 1941 года на совещании у Гальдера в докладе генерал-интенданта Клеберга звучит следующее:

«Войска, действующие на Востоке, выступили, имея 20-дневный запас продовольствия. Никакой хорошей русской продовольственной базы нам захватить не удалось. Русские войска снабжаются за счет местных ресурсов и только в небольшой части — за счет военных складов. Последние разрушены. Организация новой продовольственной базы наряду с необходимостью осуществлять текущее снабжение является делом трудным и сверх того — продолжительным.

Финляндия: Снабжение финских войск также осуществляется немецким командованием. Мы помогаем финской армии. Кроме того, помощь в снабжении финской армии оказывают Швеция и Дания.

Румыния: На складах имеется запас продовольствия для собственно немецких войск на 1,5 месяца. В Румынии накоплены запасы овощей для наших войск, которых хватит на год.

Генерал-губернаторство (Польша): Положение с продовольствием очень тяжелое. Мы почти ничего не можем изъять для нужд армии. Положение гражданского населения тоже весьма тяжелое. Цены на продовольственные товары неслыханно высокие.

Сербия и Греция: Положение с продовольствием в Сербии хорошее, в Хорватии — очень хорошее. Почти все необходимое для наших войск продовольствие мы можем брать из местных ресурсов. Положение со снабжением продовольствием гражданского населения Греции — трудное. Плохая организация. Закупки осуществляются итальянцами.

Франция: Выполнит все поставки для немецкой армии, обещанные нам весной».

Но хоть Франция все поставки выполнит, а в Хорватии с продовольствием положение вообще «очень хорошее», русскую «продовольственную программу» надо решать. А поскольку это дело «трудное» и «сверх того — продолжительное», солдаты и офицеры вермахта вопрос с продовольствием зачастую разрешали самостоятельно, взяв его в свои крепкие руки. Не зря же один из нацистских поэтов (сборник стихов которых писатель-фронтовик Владимир Богомолов обнаружил на книжной полке в разбитой берлинской квартире в мае 45-го. — Авт.) писал перед началом вторжения в стихотворении «Nach Osten!» — «На Восток!»:

Мы хотим идти в Остланд, в страну Востока.
Мы пройдем через русские степи.
Мы потопим в крови всякого,
Кто встанет на нашем пути…
В Остланде мы добудем хорошие дома,
И каждый день мы будем есть вдоволь
Будем пить вино и пиво —
Много вина и много пива».

«Поставки продовольствия и снабжение из тыла в войска стали весьма условным понятием, — отмечает в сентябре 1941 года на Украине тогда еще ефрейтор 132-й пехотной дивизии вермахта Готтлиб Бидерман и констатирует: — Поэтому войска учились снабжать себя всем необходимым за счет завоеванной территории и захваченных ресурсов противника».

А поскольку с этими самыми «захваченными ресурсами» все обстояло не очень-то гладко — их попросту почти не было, отдуваться приходилось «завоеванной территории». И уж тут «всякого, кто станет на нашем пути».

Из письма ефрейтора войск СС Вилли Штенрубе матери (23 июля 1941 года):

«Достаем все сами очень просто, без долгих разговоров, но соблюдая немецкую чистоту. Если мы хотим мяса, то берем свинью, теленка или гусей и режем. Если хотим парного молока — доим первую попавшуюся корову. Если хотим меда, достаем его прямо в сотах, да так ловко, что ни одна пчела не укусит.

Вот и сейчас меня зовет товарищ, он очистил один улей, и я спешу отведать свежайшего меда. Вы никогда не пробовали натуральный чистый пчелиный мед, и я обязательно вам пришлю в посылке этот божественный нектар. Мы с полным правом считаем, что все это богатство и изобилие принадлежит нам. Если же это кому-то не нравится, то стоит только сунуть в зубы пистолет, и восцаряется тишина».

Гельмут Пабст:

«Чистая просторная страна с большими домами. Люди смотрят на нас с благоговением. Есть молоко, яйца и много сена. Вереницы гусей расхаживают по жухлой траве. Мы — их погибель, потому что наш рацион не улучшается и пекарня давно потеряла с нами связь. Этим утром мы шли за повозками, очищая от кожуры картошку и ощипывая кур и гусей».

Унтер-офицер Альфред Радиус (дневник его был снят с убитого разведчиками нашего 576-го стрелкового полка. Дата последней записи — 27 июля 1941 года — Авт.):

«24.7. День отдыха. Лежали до полудня на лугу, спали, читали газеты и целый день ели. Завтрак: молоко, масло, яйца, варили пудинг, в обед зарезали свинью и ели котлеты, на ужин — печеный картофель, зеленый лук и утки. Утки были хороши!»

Сегодняшнему пенсионеру Василию Свиридову в 41-м было одиннадцать лет, и жил он тогда в Курской области на хуторе с красивым названием Опушино. В 2000 году Василий Васильевич опубликовал в Славгороде книгу «Судьба детей войны», в которой рассказал и о том времени, что ему довелось провести в оккупации, как тогда говорили — «под немцами». Их приход в его родное Опушино наблюдательный и памятливый (да и не просто, наверное, забыть) автор описывает так:

«Готовились к худшему. Копали ямы, прятали туда что получше, в погребах да кладовках оставляли самую малость — наслышаны были от беженцев: немцы не брезгуют ничем и берут все, что им под руку попадется.

Но были у нас и такие, не верили: мол, брехня все это. Немцы народ культурный и очень богатый.

Был у нас такой старик. Сноха говорит ему:

— Тато, зыма идэ, трэба чоботы.

— Та нэ журысь, Хымко, он, нимэц идэ, так за ным гамазыны йдуть, усэ е.

Но, насколько помню, мало было таких, и поняли они свою ошибку в первый же день прихода немцев.

Заходит в хату, кругом головой вертит, а автомат держит наготове. Что-то говорит, а чего говорит — попробуй пойми. Да кажется, так быстро, что слова сливаются. Но понимать мы сразу стали такие слова, как «матка», «яйки», «млеко», «масля», «шпик». Это мы усвоили хорошо. Да только где же набрать этих самых «яик», когда один зашел, второй, а третьему уже нету. А тут еще куры какие-то стали несознательные: не кладут ежедневно по два яйца, а по одному и то через день, а то и два. Говоришь ему: «Ваш пан заходил, забрал». Не верит и ферштэйн не скажет. А если их двое, то один стоит в дверях, а второй начинает шарить по хате. И в печь заглянет, и в подпол, мимо сундука тоже не пройдет, тут уж что ему понравилось, то и берет.

Пока одни по хатам шастали в поисках поживы, другие, обнаружив на лугу огромное количество гусей, окружили их по всем статьям военного искусства и начали расстреливать.

Сначала стреляли из винтовок, но видимо, от винтовок мало было проку, взялись за автоматы. Тут у них дело пошло, только пух от гусей летел. Нагрузили четыре фуры и как ни в чем не бывало поехали дальше.

У нашего соседа заглянули в сарай, а там хороший боров. Откармливали, холодов ждали, чтобы заколоть. Закололи! Выгнали борова из хлева во двор, тетка Настя в слезы. Бросилась к немцу и повисла на руке, не давая стрелять.

Сморщился немец, вырывается, а она ни в какую. Другие хохочут, что-то кричат, но не вмешиваются. Наконец, вырвался фриц и что было силы ударил тетку Настю в грудь прикладом винтовки. Не ойкнула женщина, не крикнула, только ртом хватила воздух, да так с раскрытым ртом и упала навзничь на землю.

А немец даже не посмотрел на нее, вскинул винтовку и выстрелил в борова. Загнали во двор фуру, погрузили злополучного борова и, не оглянувшись на бедную женщину, пошли дальше. Озираясь, прибежали женщины, кое-как привели в чувство Настасьюшку, отпоили водой, но недолго прожила тетка Настя. Еще одну страницу вписала война на хуторских могилках.

В тот день с нашего хутора увели двух бычков и одну молодую корову. Из колхозного амбара забрали семенной ячмень и яровую пшеницу. Спрятать или не успели, или думали «культурный народ», семена не тронут. Как бы не так! Не посмотрели и на таблички, обозначающие сорта и всхожесть семян. Не брали только просо. Лошадки-то просо не едят, так зачем же утруждать себя лишними заботами».

Массовый грабеж жителей солдатами вермахта, начавшийся с самых первых дней вторжения фашистов в Советский Союз, зафиксирован даже в немецких штабных документах, и поскольку был этот грабеж неупорядоченным и хаотичным, гитлеровским генералам он не очень нравился.

Взятый в плен 9 августа 1942 года под Сталинградом солдат 376-й пехотной дивизии Иоганн Химинский показал на допросе что, германским солдатам в настоящее время строжайше запрещено отбирать какие-либо продукты питания у населения, так как объявлено, что все является «собственностью министерства хозяйства и верховного командования вооруженными силами Германии». Все продукты учитываются, и часть их в организованном порядке отбирается у населения и поступает на снабжение германских войск.

Однако ведение грабежа в «организованном порядке» никаким образом не устранило грабеж неорганизованный, и фактов наказания немецких солдат за отобранного у крестьян кабанчика или корову практически не зафиксировано.

«Помогала» хорошо питаться немецкому солдату и ранее покоренная Европа. Летом 1942 года перед отправкой в Россию рядовой немецкой армии Ги Сайер получил: «Четыре банки французских сардин, две вегетарианские колбаски в целлофановой упаковке, пачку витаминизированного печенья, две плитки швейцарского шоколада и 200 кускового сахара». (Ги Сайер. «Последний солдат Третьего рейха».)

Вермахт на «отдыхе»

Причину трепетного отношения гитлеровской солдатни к «млеку» и «яйкам» можно объяснить еще и тем, что и в мирное, и в военное время, находясь в тылу, питались тевтоны не особенно сытно и довольно однообразно. По данным военного историка Юрия Веремеева, завтрак немецкого военнослужащего состоял из куска хлеба весом 350–400 г и кружки кофе без сахара. Ужин отличался от завтрака только тем, что солдат получал кроме кофе и хлеба еще кусок колбасы (100 г), либо три яйца, либо кусок сыра и что-то, чтобы намазать на хлеб (масло, смалец, маргарин).

Основную часть своего дневного рациона солдат получал на обед, состоявший из мясного супа, очень большой порции картофеля, чаще просто отварного (полтора килограмма) с довольно большой мясной порцией (около 140 г) и небольшого количества овощей в виде различных салатов. При этом хлеб на обед солдат не получал (вермахт имел только черный хлеб).

В целом норма выдачи продовольствия сухопутных сил вермахта (в пересчете на сутки) по состоянию для частей, находящихся в казармах, составляла:

Хлеб 750 г

Крупы (манная, рис) 8,6 г

Макароны 2,86 г

Мясо (говядина, телятина, свинина) или

колбаса 42,56 г

Сало — шпик 17,15 г

Жиры животные и растительные 28,56 г

Масло коровье 21,43 г

Маргарин 14,29 г

Сахар 21,43 г

Кофе молотый 15,72 г

Чай 4 г (в неделю)

Какао-порошок 20 г (в неделю)

Картофель 1500 г

или фасоль (бобы) 365 г

Овощи (сельдерей, горох, морковь, кольраби) 142,86 г

или овощи консервированные 21,43 г

Яблоки 1 шт. (в неделю)

Огурцы соленые 1 шт. (в неделю)

Молоко 20 г (в неделю)

Сыр 21,57 г

Яйца 3 шт. (в неделю)

Консервы рыбные (сардины в масле) 1 банка (в неделю)

По количеству калорий питание не находившихся на передовых позициях солдат и офицеров вермахта и бойцов и командиров Красной армии было приблизительно одинаковым. Разве что у немцев оно было несколько разнообразнее. Как и у нас, питание военнослужащих в тылу у гитлеровцев было не в пример хуже, чем на фронте. И в обоих случаях слова «положено» и «имеется» редко означали одно и тоже.

Ефрейтор 111-й пехотной дивизии Гельмут Клаусман вспоминал: «Если часть отводили в тыл, то питание становилось очень скудным. Почти впроголодь. Питались все одинаково. И офицеры, и солдаты ели одну и ту же еду. Я не знаю, как генералы — не видел, но в полку все питались одинаково. Рацион был общий».

Нужно признать, что в немецкой армии рацион питания для солдат и офицеров действительно был общим. У союзных немцам румын, к примеру, в то время было целых три кухни. Одна — для солдат, другая — для сержантов, третья — для офицеров. А у каждого старшего офицера от полковника и выше был свой повар, который готовил ему отдельно. Однако, находясь в тылу, немецкие командиры все же имели определенное преимущество.

«В то время Германия была первой в мире страной, в которой нормы продовольственного снабжения были одинаковыми как для офицеров, так и для солдат, — писал после войны лейтенант 252-й пехотной дивизии Армин Шейдербауер, вспоминая о своем пребывании в резервном батальоне зимой 1944 года. — Но преимущество питания в офицерской столовой было в том, что кухней, как правило, заведовал хороший повар, который мог использовать выдаваемые ему продукты более рационально и готовить вкуснее. Безусловно, еда приготовленная на 20 или 50 офицеров, была намного лучше и разнообразнее, чем еда, приготовленная на целый батальон.

В этой столовой я познакомился со знаменитым блюдом, о котором знал только по рассказам солдат. Оно называлось «силезское царство небесное» и состояло из очень нежных, почти тающих во рту клецок из дрожжевого теста с припущенными сливами или смесью из фруктов. Уникальной особенностью блюда было добавление в него тонко нарезанных ломтиков копченого мяса, что придавало ему ярко выраженный пряный аромат».

В кругу немецких офицеров, а также кандидатов в офицеры действовали и свои правила хорошего тона, своеобразный воинский этикет. Закончивший унтер-офицерские курсы в январе 1942 года Шейдербауер пишет об этой стороне обучения так:

«По средам в офицерском клубе проводились так называемые господские вечера. Мы, курсанты, конечно же, в своей выходной форме, должны были принимать в них участие. Перед ужином сначала приходилось бесцельно стоять в боковых комнатах. Затем командир резервного полка приглашал нас занять свои места. Оказавшись там в первый раз, мы, понятное дело, были несколько смущены и стояли почти что строем.

Мы не всегда сидели вместе в конце стола, зачастую размещались порознь между офицерами и таким образом должны были принимать участие в их беседе. Если бы я не научился правильно себя вести за столом еще дома, то меня бы научили этому там. Само собой разумеется, к столу можно было подойти только после появления командира, а приступить к ужину — только после того, как он поднимал свою ложку.

(Прямо как в русской крестьянской семье в былые времена. Да еще ложкой этой по лбу тому, кто в чашку раньше сунется! — Авт.)

Нечто вроде правил хорошего тона в вермахте прививали и солдатам. Для этого использовались «Правила службы в армии» — 300-страничный сборник учебных материалов, подготовленный командиром обычной роты, капитаном В. Рибертом (книга так в обиходе и именовалась — «Риберт». — Авт.)

В ее разделе «Общие принципы казарменного общежития» было написано: «Обед — это совместный прием пищи, как по технической необходимости, так и по причинам военного порядка и развития товарищеских отношений. К столу солдат подходит с чистыми руками, чистыми ногтями и причесанными волосами. За столом он сидит прямо, не гремит посудой, ведет себя прилично и воздерживается от ненужной болтовни».

Однако в книге «Судьба детей войны» Василий Свиридов пишет, как вели себя гитлеровцы, идущие со стороны фронта:

«Зайдут, бывало, в хату, посмотрят и говорят: «Здесь будут ночевать восемь или десять зольдат». Заходят, раздеваются, ведут себя свободно и везде заглянут в хате, во дворе и в сарае. Погреб, как закон, обязательно проверят, наберут картошки, принесут в хату и заставляют хозяйку варить неочищенную, в «мундирах». Сварится картошка — садятся за стол, достают соль, видно, знали уже, что у нас несолоно хлебают, хлеб, масло, шпик — все это у них было. И налегают на картошку. До чего же они любили нашу русскую картошку! Наливают в кружку шнапс, а впрочем, черт их знает, что там у них во фляжках. В это время на улицу не выйдешь, во дворе часовой и на улице, в огороде тоже — огороды-то у нас упирались в лес. Едят-пьют, разговаривают, и как ведра два, а то и три картошки сожрут, ужин закончился».

Впрочем, устраивали германские власти для своих солдат ужины и более цивильные. К примеру, в оккупированном Ворошиловске (Ставрополь), в переименованном из «Гиганта» в «Солдатское кино» кинотеатре власти устраивали специальные сеансы. Получивший талон на посещение кино военнослужащий мог присесть на свободное место за один из многочисленных столиков в холле кинотеатра, куда подавали вино и пиво с закусками, кофе со сладостями, сигары или сигареты, а также свежие немецкие газеты.

За время оккупации только в Ростовской области немцы съели более 14 тыс. голов крупного рогатого скота, в том числе и быков-производителей, рабочих волов, более 24 тыс. голов телят, 25 тыс. голов свиней, 28,5 тыс. голов овец и коз, 1026 тыс. штук гусей, уток, кур. И это только из общественных хозяйств, не считая личных хозяйств жителей области.

Но это в оккупированной России. В военной Германии солдатам фюрера обычно приходилось довольствоваться не в пример меньшим рационом.

Так что желание немецких солдат и офицеров быстрее попасть на фронт (так же, как и у наших) было зачастую вызвано не только патриотическими настроениями, но и банальным чувством голода.

Что же касается дополнительных пайков для офицеров вермахта, то они (пусть и не в форме регулярной выдачи, как в Красной армии), вероятно, все же имелись. По крайней мере офицер-артиллерист Иван Новохацкий в своей книге «Воспоминания командира батареи» пишет:

«Продолжая преследование, наша дивизия вышла в район 15 километров севернее Бухареста. Были захвачены большие склады с различным имуществом и продовольствием. Наш старшина нагрузил повозки различными банками, коробками, ящиками с продовольствием. Как потом оказалось, в коробках был дополнительный паек для офицеров немецкой армии: пачка печенья, пластмассовая баночка с мармеладом, пачка сигарет и др. В банках оказался плавленый сыр. Мы поначалу думали, что это мыло, и только потом кто-то попробовал на зуб и понял, что это сыр».

Посчитав утверждение Новохацкого о том, что это был именно доппаек для немецких офицеров, спорным, обратимся вновь к Армину Шейдербауеру, поскольку строки о дополнительном пайке для отдельной категории офицеров вермахта в его книге все же имеются:

«Мы узнали о существовании постановления. В соответствии с ним те офицеры, которым еще не исполнился 21 год, имеют право на получение 200 граммов колбасы на человека в день дополнительно к своему пайку! Ошарашенный казначей сразу же утвердил эту добавку».

Вермахт в окопах

«От фашистских землянок высоко в морозное небо поднимался дым из печей, от кухонь валил пар. Нам, голодным, казалось тогда, что немцев кормили круглые сутки», — записал спустя много лет после войны свои впечатления поздней осени 1941 года снайпер Евгений Николаев.

Дело было на Ленинградском фронте, и гитлеровцев там действительно кормили получше, чем оборонявших блокадный город наших бойцов и командиров, да и в целом, по отзывам немецких солдат и офицеров, питались они на той войне довольно неплохо. Конечно, если обстановка позволяла.

«Кормили на передовой неплохо. Но во время боев редко было горячее. В основном ели консервы, — вспоминал бывший ефрейтор 111-й пехотной дивизии вермахта Гельмут Клаусман. — Обычно утром давали кофе, хлеб, масло (если было), колбасу или консервированную ветчину. В обед — суп, картофель с мясом или салом. На ужин каша, хлеб, кофе. Но часто некоторых продуктов не было. И вместо них могли дать печенье или, к примеру, банку сардин. Но питаться можно было только у себя в подразделении. Если ты оказывался по какой-то причине в другой роте или части, то ты не мог пообедать у них в столовой. Таков был закон. Поэтому при выездах полагалось получать паек».

В боевых условиях солдат вермахта получал (точнее, как и наш, должен был получать, что в действительности имело место далеко не всегда. — Авт.) «норму питания для войны».

Она существовала в двух вариантах: суточный рацион (Tagesration) и неприкосновенный рацион (Eiserne Portion).

Первый представлял собой набор продуктов и горячей пищи, выдаваемые ежедневно солдату для питания, а второй — набор продуктов, частично носимый солдатом при себе, а частично перевозимый в полевой кухне. Он мог расходоваться только по приказу командира, если не представляется возможным выдать солдату нормальное питание.

Суточный рацион делился на две части: продукты, выдаваемые в холодном виде; горячее питание.

Состав суточного рациона:



Суточный рацион выдается солдату один раз целиком, обычно вечером с наступлением темноты, когда становится возможно отправить подносчиков пищи в ближний тыл к полевой кухне. Холодные продукты выдаются солдату в руки, и он имеет возможность сложить их в сухарную сумку. Горячее питание выдается: кофе — во флягу, приготовленное второе блюдо — картофель (макароны, каша) с мясом и жиром — в котелок. Место приема пищи и распределение продуктов на питание в течение суток солдат определяет самостоятельно.

В полевой кухне перевозится два таких полных рациона на каждого солдата. При невозможности обеспечить полевую кухню продуктами обычного суточного рациона командир может отдать приказ либо выдать на сутки один полный неприкосновенный рацион в холодном виде, либо приготовить из консервов и концентрата супа горячее блюдо и сварить кофе.

Кроме того, каждый солдат имеет в сухарной сумке один сокращенный неприкосновенный рацион, состоящий из 1 банки мясных консервов (200 г) и пакета твердых сухарей. Этот рацион расходуется только по приказу командира в самом крайнем случае, когда израсходованы рационы из полевой кухни или если более чем сутки невозможна доставка питания.

Армин Шейдербауер вспоминает: «Хлеб и маргарин закончились. Железный паек, маленькую банку очень жирных мясных консервов и упаковку сухих продуктов трогать не разрешалось».

И такая же железная, как и неприкосновенный паек, немецкая дисциплина действует осенью 43-го под Смоленском.

«В деревнях, если они еще не были сожжены дотла, найти было ничего нельзя, — пишет Шейдербауер. — У бедных жителей просто ничего не осталось. Как-то утром один смышленый парень отыскал несколько пчелиных ульев. Наша рота, то есть все 20 человек, забиралась руками в сладкую, липкую массу и лизала этот горький мед, который пустые желудки принимали не сразу. Помню, как нашли висящие на кустах помидоры, которые еще не покраснели. Мы ели морковь и репу, почти не очищенные от земли, но при этом без всяких последствий для желудка».

А «железный паек» не трогать! От нашего НЗ давным-давно бы ничего не осталось, а они. Впрочем, случаев, когда хваленая немецкая дисциплина хромала на обе ноги, тоже имелось в достатке. Но об этом позже.

Что же касается самого суточного рациона питания, то он в ведущих боевые действия частях вермахта на практике мог существенно меняться. В насыщенном разнообразными сведениями последнем романе известного писателя, фронтовика Владимира Богомолова «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» приводится следующая справка о рационе немецкого военнослужащего на территории СССР:

«Утром — полкотелка ячменного кофе (кофе в зернах выдавался только по праздникам), белый хлеб (800 г), мясо (100 г), колбаса или сыр (125 г); в обед — гороховый или картофельный суп с консервами, на второе — пудинг, облитый фруктовым соусом или суррогатным киселем; вечером — 20 граммов маргарина, 80 граммов плавленого сыра или 50 граммов португальских сардин, или же 100 граммов колбасы. На день выдавалось 6 штук сигарет. Раз в месяц полагался дополнительный паек: «маркитанские товары» — полбутылки вермута, бутылка шнапса, пять сигарет и две плитки соевого шоколада, 3 пачки печенья».

Из протокола допроса пленного ефрейтора пулеметной роты батальона «Норвежского добровольческого легиона» (состоял сплошь из бывших норвежских полицейских. — Авт.) Едвента Кнеля можно узнать, что питание в его части хорошее, «во всяком случае, лучше, чем то, что получали в Норвегии»:

«Весь свой суточный паек солдаты получают на фронте один раз в сутки, вечером, в 5 часов (в России вермахт продолжал жить по берлинскому времени. — Авт.). Эту пищу на передовую линию солдатам приносят с кухни специальные разносчики. Каждый солдат завтракает, обедает и ужинает, когда он хочет. На сутки солдат получает примерно 550 граммов хлеба, небольшой кусочек масла, такой же маленький кусочек сыра или взамен его колбасы, 1 литр супа».

Впрочем, чтобы гитлеровские солдаты могли отведать хотя бы «стандартный рацион», требовалось его доставить по назначению, и здесь так же, как и нашим, немецким «чмошникам» приходилось сталкиваться с определенными трудностями. Армин Шейдербауер по этому поводу вспоминал:

«Позиция у деревни Нестеры (под Ельней. — Авт.) имела то преимущество, что можно было незамеченным добраться из тыла до передовой. Благодаря этому можно было вовремя доставлять горячий обед. Но русские, наверное, приметили время раздачи пищи. Два дня подряд они с точностью подавали сигнал к обеду стрельбой из миномета. Обеденное время перенесли с 12.30 на 13.30, но, как только начали разливать по котелкам суп, начали падать мины.

Для людей, которые принесли пищу и поели сами, эта помеха оказалась неприятной, потому что с полными бачками в руках им было труднее укрыться. А если бы они пролили суп, им бы досталось от своих товарищей».

Воевавший в 1941 году в Крыму Генрих Метельман:

«Наше снабжение продовольствием оставляло желать лучшего. Путь из Германии до Крыма был долгим и небезопасным, а доставка морским путем через Румынию была невозможна из-за того, что Советы все еще удерживали Севастополь, так что нам часто приходилось недоедать. Обычно мы только раз в день получали горячую пищу, жидкий капустный суп с плавающим в нем картофелем; через день каждому из нас полагалось полбуханки хлеба, немного жира, немного сыра и немного затвердевшего меда».

По словам Метельмана, больше всего возможностей наесться до отвала было у офицерских денщиков, которые из той же полевой кухни доставляли в термосах пищу своим гауптману и лейтенантам. «Нас это, разумеется, задевало», — вспоминает автор книги «Сквозь ад за Гитлера».

Фронтовая обстановка быстро заставила фашистов не только забыть об утреннем кофе перед завтраком и предписанной Рибертом чистоте ногтей, но и стать практически всеядными.

Армин Шейдербауер (август 1942 года): «Около половины второго ночи, после почти двух дней, появилась полевая кухня. Она доставила холодный фасолевый суп, который прокис. Несмотря на это, его проглотили с жадностью».

Гельмут Пабст (1 января 1942 года): «Спасибо Господу за картошку. Мы не были готовы к долгому пребыванию в этих местах, и что бы стало с нами без нее? Как могла бы вся армия пережить русскую зиму без этого скромного овоща? Вечером, как всегда, мы очистили картошку от кожуры, с благоговением размяли ее и посолили крупной русской солью.

Сейчас утро. Мы кончили завтракать, и опять это была картошка, благодаря которой мы почувствовали удовлетворение от еды. В этом доме нам предложили картошку, чай и каравай хлеба, замешанный из ржаной и ячменной муки с добавлением лука. Пожалуй, в нем было несколько коричневых тараканов; по крайней мере, я срезал одного из них, не сказав ни слова. Святой в углу кротко смотрит из своей золотой рамки, как будто хочет сказать, что бесстрастный дух не обращает внимания на такие пустяки. Что хорошего в том, чтобы замечать их?» Готтлиб Бидерман (Севастополь. 1942 год): «В побежденном городе оставалось серьезной опасность заболеваний, потому что мириады мух покрывали трупы и образовывали черно-серые кружащие тучи над ранеными. Стены жилищ были покрыты насекомыми — переносчиками болезней, и принятие пищи стало утомительным, потому что надо было очищать каждый кусочек еды от полчищ червей. Несмотря на то, что мы старались избежать употребления в пищу этих насекомых, много мух было съедено без видимых болезнетворных последствий.

Вкус хлеба был такой, будто его погружали в солярку. Только несколько недель спустя мы узнали, что персонал роты хлебопеков обнаружил в Керченском порту несколько зернохранилищ. Перед уходом русские полили зерно горючим и подожгли его. К счастью, сгорел только верхний слой, а остальное зерно лишь пропиталось дымом и скверно пахло. Но, по мнению интендантов германской армии, эта находка была просто неожиданной удачей, и зерно считалось вполне подходящим к употреблению. Чтобы улучшить критическую ситуацию с продовольственным снабжением, зерно использовали для выпечки хлеба, который вонял дизельным топливом, а на вкус походил на бензин.

Мы еще и не предполагали, что, до того как наша одиссея в Советском Союзе завершится, еще будем тосковать по куску хлеба в два раза хуже этого»

Так же, как и в частях Красной армии, временному улучшению питания в подразделениях вермахта частенько «помогала» сама война:

«Полевая кухня, действительно, появилась. Были выданы огромные порции ливерной колбасы с размятой картошкой, — вспоминает об одном из дней осени 1943 года Армин Шейдербауер. — Поскольку численность роты не соответствовала штатной, то порции убитых и раненых были выданы живым. В случае с ужином это не имело особого значения, поскольку человек все равно не может съесть за один раз больше, чем может. Однако в том, что касалось шнапса, табака и сухих фронтовых пайков, оставшиеся в живых насладились как следует».

Впрочем, и на передовой линии немецких окопов русская поговорка про войну и мать родну была весьма актуальной. Автор книги «Дорога на Сталинград» рядовой пехотинец вермахта Бенно Цизер прибытие полевой кухни в их изрядно поредевший после боя на Северском Донце в марте 1942 года батальон описывает так:

«На обед был горячий фасолевый суп, и мы набросились на него, как стая голодных волков. Я два раза брал добавку, но когда Пиле протянул свой котелок в четвертый раз, повар сказал, что больше нет.

— Ладно тебе, — пророкотал добродушный Фогт, — дай парню еще ложку, ты, пузатый сукин сын!

— Но я же говорю вам, что ничего не осталось, — проскулил повар.

— Ты ведь, черт побери, готовил на всю роту, — прорычал фельдфебель. — Не будешь же ты мне говорить, что знал заранее, что мы потеряем треть наших людей!

— Я же не виноват, что вы обжираетесь, как свиньи.

— Ладно, если больше нет фасоли, как насчет шоколада? — спросил Фогт. — В конце концов, нам полагаются шоколадные пайки.

Пришел унтер-офицер — снабженец, объявивший, что мы можем получить свой шоколад.

— Но только по одной плитке каждому — и не думайте, что вы также получите порцию убитых!

По этому поводу было много недовольного ропота, и, как только он повернулся к нам спиной, раздражение выплеснулось наружу:

— Опять, как всегда, повторяется та же самая пакость. Как только у нас убитые, эта свинья придерживает у себя их пайки.

— Так всегда с шоколадом и сигаретами.

— А что, думаете, эти зажравшиеся типы делают с ними? Набивают свое брюхо, пока мы маемся в своих окопах.

— Зря вы тут ерепенитесь, — заикаясь, проговорил повар. — Если вас услышит старик, хлопот не оберешься.

— Заткни пасть, ты, жирный боров! В следующий раз, если сваришь мало, сам попадешь в котел. Ты тут долго откармливался».

Несколько иначе и не в пример чаще, чем немецкие солдаты и офицеры-окопники, наслаждались жизнью генералы вермахта. Как, впрочем, любые генералы в любой армии.

«К великому нашему неудовольствию, в это же село прибыл штаб дивизии. Причем офицеры заняли облюбованное нами местечко — на траве под деревьями. Нам было приказано убраться метров на пятьдесят дальше, вверх по течению ручья, а сами уселись на наше место, — вспоминал об одном из дней летнего наступления немецкой армии на Сталинград Генрих Метельман. — Вскоре прибыли несколько штабных машин, из них стали выгружаться офицеры: два полковника, три майора и с десяток гауптманов и обер-лейтенантов. Большинству офицеров было под тридцать или тридцать с небольшим, кое у кого торчал в глазу монокль. Нам сообщили, что среди прибывших принц Ганноверский собственной персоной. Мы воспринимали эту сцену, как явление из совершенно другой, не имеющей ничего общего с нашей жизнью.

Офицеры вели себя шумно, громко разговаривали и излучали самодовольство и спесь. Денщики в белых куртках проворно сооружали импровизированные столы из пустых снарядных ящиков, тут же на них раскладывались карты и другие штабные бумаги — часть офицеров принялась изучать обстановку. Но один такой стол был оставлен для иных целей. Его застелили белоснежной скатертью, и на ней стали расставлять такие вещи, от вида которых у нас, простых солдат, слюнки потекли: бутылки шампанского, вино, водка, коньяк, тарелки с нарезанным белым хлебом, сырами, сливочным маслом, мясом, фруктами и другими деликатесами. Похоже, господа офицеры твердо знали, за что сражаются в этой войне.

Вслед за закусками появились тарелки, бокалы и рюмки, рядом ножи и вилки в соответствующем порядке. Когда все было готово, господа офицеры чинно, как и полагалось по статусу, уселись за стол. Никому из нас, годами живших на скудном рационе, состоявшем главным образом из консервов, не приходилось даже видеть подобного изобилия. В ответ на наши претензии всегда ссылались на перебои с транспортом, на войну, призывая нас затянуть потуже пояса и думать в первую очередь о благе фатерлянда (отечества. — Авт.). А как же с их транспортом? Выходит, он был неуязвим для пресловутых «перебоев»?

Впрочем, вскоре с перебоями в снабжении пришлось столкнуться и генералам шестой армии Паулюса. Но поскольку, как уже говорилось, пословица кому — война, кому — мать родна не теряла своей актуальности и в немецком варианте, изменить такой расклад вещей не смогла порой даже катастрофа на Волге.

Сталинград

«Сталинград наш! В нескольких домах сидят еще русские. Ну и пусть сидят. Это их личное дело. А наше дело сделано. Город, носящий имя Сталина, в наших руках. Величайшая русская артерия — Волга — парализована. И нет такой силы в мире, которая может нас сдвинуть с этого места.

Это говорю вам я — человек, ни разу вас не обманывавший, человек, на которого провидение возложило бремя и ответственность за эту величайшую в истории человечества войну. Я знаю, вы верите мне, и вы можете быть уверены, я повторяю со всей ответственностью перед богом и историей, — из Сталинграда мы никогда не уйдем. Никогда. Как бы ни хотели этого большевики».

((Из речи Адольфа Гитлера в Мюнхене 9 ноября 1942 года.))

«Уже в декабре 1942 года дневной рацион составлял 200 г хлеба на передовой, 100 г в тылу, — написал после войны офицер-разведчик из шестой армии Паулюса Иоахим Видер. — Общую зависть вызывали части, имеющие лошадей. Впрочем, юмор висельников не покидал нас — так, иногда, вспомнив не без удовольствия последний гуляш из конины, мы хором затягивали фронтовую песню о немецком солдате на Востоке: «Кто, попавши в котел, свою лошадь не жрал, тот солдатского горя не знал».

А командир саперно-штурмового батальона 79-й пехотной дивизии вермахта Гельмут Вельц о сталинградском пайке декабря 42-го в книге воспоминаний «Солдаты, которых предали» повествовал так:

«Наши запасы уже подходят к концу. А то, что выдают ежедневно, мы съедаем сами: 100 граммов конины, 15 граммов гороха, 150 граммов хлеба, 3 грамма масла, 2 грамма жареного кофе и еще 100 граммов конского мяса на ужин. К этому добавляются три сигареты в день, две палочки леденцов и, если посчастливится, иногда плитка «Шокаколы» (шоколад с экстрактом колы. — Авт.) и клякса джема.

И все-таки, по сравнению с тыловыми службами, нам еще ничего. Теперь введены две нормы питания: для подразделений на передовой до штабов батальонов включительно, и другая начиная с командира полка — для солдат, находящихся позади. Еда считается чуть ли не на миллиграммы, а ремень затянут до предела. У нас пока положение сносное, так как повар в предыдущие недели немного сэкономил, а кроме того, мы забили обозных лошадей».

Посетив на Рождество отделение медицинского дивизионного пункта для страдающих от истощения на почве голода немецких солдат и офицеров, Вельц записывает:

«Здесь врачам приходится сталкиваться с такими неизвестными им явлениями, как всевозможные отеки и температура тела ниже тридцати четырех градусов. Умерших от голода каждый час выносят и кладут в снег. Еды истощенным могут дать очень мало, большей частью кипяток и немного конины, да и то один раз в день. Бланк-майстеру самому приходится объезжать все расположенные поблизости части и продовольственные склады, чтобы раздобыть чего-нибудь съестного. Иногда не удается достать ничего. О хлебе тут почти забыли. Его едва хватает для тех, кто в окопах и охранении, им положено по 800 калорий в день — голодный паек, на котором можно протянуть только несколько недель. И все-таки раненые, лежащие вповалку в этой обители горя, завидуют им».

Здесь нужно отметить, что в последние недели сталинградского «котла» фельдмаршал Паулюс распорядился не выдавать продукты для своих раненых совсем. Факт, неоднократно подтвержденный немецкими источниками.

На позициях батальона Вельца «по случаю праздника выданы двойные порции еды. Каждый получил по два больших битка и полный котелок супа. Это единственное, что мы можем». Сами саперы и пехотинцы изготовили к рождественскому столу «солодовые конфеты».

«На открытой местности, чуть прикрытый, стоит чан с сиропообразной вязкой массой, — пишет немецкий комбат. — Хотя эта точка просматривается противником и регулярно обстреливается пулеметным огнем, солдаты все время бегают туда с канистрами, набирая в них черную жидкость. При этом есть потери: у пехоты трое убитых, а у нас — всего один раненый в ногу. Потом решили попробовать что-нибудь сделать из этой жидкости.

Сварили с двойным количеством воды, охладили, вылили загустевшую массу на железный щит, поджарили, разрезали на четырехугольные кусочки. Продукт этого творчества и есть солодовые конфеты. Пробую одну. Привкус минерального масла еще остался, но сладко и все-таки хоть какое-то угощение».

В отличие от немецких солдат, у генералов перебоев в снабжении по-прежнему не наблюдалось. Доказательством тому может служить рассказ того же Гельмута Вельца о найденном им и его солдатами 20 января 1943 года тайном продуктовом складе в здании штаба шестой армии:

«Здесь полно драгоценностей, давно ушедших в прошлое. Из двух полуоткрытых мешков поблескивают банки с мясными и овощными консервами. Из третьего вылезают пачки бельгийского шоколада по 50 и 100 граммов, голландские плитки в синей обертке и круглые коробочки с надписью «Шокакола». Рядом лежат мучные лепешки, сложенные в точности по инструкции — прямо по-прусски выстроены столбиками в ряд, которыми можно было бы накормить досыта добрую сотню человек. А в самом дальнем углу целая батарея бутылок, светлых и темных, пузатых и плоских, и все полны коньяком, бенедиктином, яичным ликером — на любой вкус.

Этот продовольственный склад, напоминающий гастрономический магазин, говорит сам за себя. Командование армии издает приказы о том, что войска должны экономить во всем, в чем только можно, боеприпасах, бензине и прежде всего — в продовольствии. Приказ устанавливает массу различных категорий питания — для солдат в окопах, для командиров батальонов, для штабов полков и для тех, кто «далеко позади». За нарушение этих норм и неподчинение приказам грозят военным судом и расстрелом. И не только грозят!

Полевая жандармерия без лишних слов ставит к стенке людей, вся вина которых состоит только в том, что они, поддавшись инстинкту самосохранения, бросились поднимать упавшую с машины буханку хлеба. А здесь, в штабе армии, который, вне всякого сомнения, по категории питания относится к тем, кто «далеко позади» и от которого все ожидают, что сам-то он строжайшим образом выполняет свои приказы, именно здесь целыми штабелями лежит то, что для фронта уже стало одним воспоминанием и что подбрасывается как подачка в виде жалких крох».

Союзники немцев, сражающиеся бок о бок с ними венгры, румыны, хорваты, итальянцы обычно не видели и этих «крох». Причем плохое питание в их частях имело место задолго до окружения на Дону и Волге, еще во время победоносного шествия союзных армий на Сталинград.

Уже летом 1942 года венгров возмущало, что немецкие части снабжались несравненно лучше их. 27 июня начальник генштаба венгерской армии констатировал: «Часто имеют место сильные столкновения, что не способствует добрым отношениям между союзниками». О «нежелательных трениях» между немецкими властями и командованием венгерских частей говорилось и в секретном приказе хортистского командования. Командиры дивизий и полков пытались пресечь эти противоречия угрозами. В одном из приказов по 46-му пехотному полку в июне 1942 года года говорилось: «За выражение недовольства питанием виновные будут наказаны. Но все должны знать, что больше 120 г мяса и 150 г хлеба все равно никто не получит».

Не устраивал немецкий паек и итальянцев. Командование продвигавшегося к Дону экспедиционного корпуса Муссолини считало, что он должен соответствовать итальянскому уставу. В ответ на такое требование немецкое командование ответило письмом, в котором говорилось: «Немецкий солдат не имеет права на твердый паек; он получает то, что родина и интендантство могут ему предоставить. Раздача производится в зависимости от наличия продуктов. Войска берут все, что имеется, из ресурсов страны, где они находятся. В соответствии с этим принципом немецкое интендантство не может гарантировать постоянное наличие всех продуктов, составляющих итальянский паек».

Однако «принимать меры к использованию местных ресурсов», то есть самим проводить грабежиреквизиции продовольствия, для итальянцев было довольно затруднительно по весьма банальной причине:

«Мы постоянно сталкивались, — отмечает командующий итальянским экспедиционным корпусом (КСИР) генерал Мессе, — с органами немецкой экономической оккупации, которые с невероятной оперативностью учреждались в захваченных населенных пунктах и накладывали руку на все имеющиеся ресурсы».

Несколько позже, во время отступления под Сталинградом зимой 1942–43 годов немцы стали «накладывать руку» и на собственно итальянские запасы. В своей книге «Немногие возвратившиеся» офицер КСИР Эудженио Корти вспоминает, как во время боев за станцию Чертково в Ростовской области службы, занимающиеся снабжением корпуса, бросили свои склады сразу же после появления советских танков. И далее:

«Немцы, защищавшие город, сочли склады своей военной добычей. Только в самый первый день итальянские солдаты сумели разжиться кое-какими продуктами. Уже на второй день немцы поставили у складов вооруженных часовых. Благодаря усилиям наших старших офицеров в городе начали действовать два пункта выдачи продовольствия. Но порции были очень маленькими. Только те, кто успел вовремя утащить что-нибудь со складов, питались нормально. Но несколько тысяч человек жили впроголодь.

К тому времени во всех домах находились раненые и обмороженные, которые не могли двигаться и самостоятельно ходить за едой. Поэтому тот, кого отправляли на поиски пропитания, был вынужден часами стоять в бесконечных очередях и все равно не получал достаточного количества продуктов. Думаю, что в Черткове было немало умерших от голода. В результате солдаты начали воровать, причем нередко при попустительстве своих офицеров. Немцы без зазрения совести открывали по ним огонь. Очень обидно расстаться с жизнью таким образом»

Нередкими были случаи столкновений между немецкими и итальянскими солдатами и, так сказать, в частном порядке. Корти вспоминает, как в канун нового 1943 года во время отступления «мы встретили на дороге немца, который нес в руках пироги. В день Святого Силивестра немцам выдавали «специальный паек». Он обратился к нам на своем языке. Валорци, который неплохо говорил по-немецки, ответил. После чего немец ехидно рассмеялся и принялся осыпать нас бранью. Отвечая, мы тоже не выбирали слова. А что нам оставалось делать? Не стрелять же в него. Но Валорци еще долго переживал, вспоминая этот неприятный эпизод».

Картины тяжких испытаний и полуголодного существования во время выхода из советского окружения на Дону остались в памяти итальянского офицера до конца его жизни:

«Наша группа офицеров тоже вошла в одну избу. Там были люди. Мы попросили чего-нибудь поесть. Русские молча указали нам на квашеную капусту в бочке. Яство показалось мне совершенно отвратительным, и я едва заставил себя проглотить немного противного месива. Но немцы, при активной помощи наших солдат, сожрали все подчистую. Зато как же там было тепло!

Я сел у стены на кипу пустых мешков и немного расслабился. Нужно было отдохнуть. Рядом со мной стоял мешок, где оказалась пшеничная мука. Я принялся вытаскивать оттуда по щепотке и есть. Мука прилипала к небу, приходилось все время слизывать ее языком».

«Все больше и больше людей стали поглядывать голодными глазами на убитую лошадь. Некоторые шли к ней и штыками отрезали куски мяса. Поскольку нам было категорически запрещено разжигать огонь, мясо ели сырым. Судя по рассказам, на вкус оно было отвратительным, но тем не менее восстанавливало силы.

Не выдержав мук голода, я решил последовать примеру соотечественников. Попросив у солдата штык, я осторожно отрезал небольшой кусочек мяса. Гола, заряжающий третьего орудия 2-й батареи, ободряюще кивнул, глядя на гримасу отвращения, исказившую мое лицо. Я засунул мясо в снег, откуда через некоторое время достал своеобразный замороженный бифштекс. Стараясь не смотреть на него, я принялся за еду. Вот, подумал я, расплата за былые излишества. Когда смерть близка, грехи человеческие, которые в нормальных условиях кажутся лишь мелкими прегрешениями, принимают угрожающие размеры».

«Иногда мы посылали кого-нибудь принести воды из колодца возле госпиталя. Она всегда была мутной и зеленоватого цвета, но на вкус казалась менее противной, чем в нашем колодце. Мы тогда не подозревали, что на дне того колодца на глубине трех-четырех метров лежат трупы двоих русских. Позже мне рассказали, что в госпитале об этом прекрасно знали, но все равно воду брали только оттуда»

Многие румынские солдаты, попавшие в плен еще в начале февраля 1942 года, сообщали, что «полковые интенданты вместе с офицерами присваивали себе из солдатского пайка жиры, сахар, мыло».

О том, как это происходило в приданных батальону Гельмута Вельца румынских ротах, немецкий комбат вспоминал так:

«Передо мной стоят два джентльмена в высоких зимних румынских шапках. Это командиры двух подчиненных мне румынских рот. Их окутывает целое облако одеколона. Несмотря на свои усы, выглядят они довольно бабисто. Черты их загорелых лиц с пухлыми щеками расплывчаты.

Такого упитанного подкрепления я никак не ожидал. Одно только мне непонятно — заявление обоих офицеров, что их подразделения ввиду плохого питания и истощения небоеспособны. Судя по командирам, что-то не похоже, надо взглянуть на солдат самому.

Спускаемся по склону обрыва, и вот уже стоим среди румын. Кругом, как тени, шныряют исхудалые солдаты — обессиленные, усталые, небритые, заросшие грязью. Сворачиваем за угол, и я останавливаюсь как вкопанный. Глазам своим не верю: передо мной тщательно встроенная, защищенная с боков от ветра дощатыми стенами дымящаяся полевая кухня, а наверху, закатав рукава по локоть, восседает сам капитан Попеску и в поте лица своего скалкой помешивает суп. От элегантности, поразившей меня утром, нет и следа. Только щекастое лицо осталось прежним — впрочем, это и неудивительно, когда можешь залезать в солдатские котелки.

Узнаю, что Попеску не случайно орудовал сегодня у котла полевой кухни, это он делает изо дня в день. Сам распределяет сухой паек, сам варит, сам выдает еду. У него тут есть своя особая система. Прежде всего наполняются котелки офицеров — мясом и бобами, почти без жидкости. Потом очередь унтер-офицеров. Они вылавливают из котла остатки гущи. А все, что остается — теплая безвкусная вода, идет рядовым. Таково правило. О том, чтобы оно строго соблюдалось, заботится сам Попеску — румынский боярин».

Да, в отличие от своих венгерских, итальянских и немецких коллег румынские офицеры на войне практически всегда устраивались в бытовом плане совсем неплохо. Сразу же после вступления войск Антонеску на территорию нашей страны вся находящаяся на захваченных ими землях сельскохозяйственная продукция стала объявляться «собственностью румынского государства», а весь скот — «блокированным».

В предписаниях армейским частям и оккупационной администрации указывалось, что войска «будут снабжаться за счет своей зоны и ничего не будет привезено из Запрутья»; необходимо «брать на месте все, что надо, все, что есть, брать без всяких церемоний; хлеб, крупный рогатый скот должны быть изъяты у населения для армии», «в каждом доме необходимо производить тщательный обыск и забирать все без остатка»; «за утайку продовольствия, малейшее сопротивление — расстреливать на месте, а дом сжигать».

Но даже из «изъятого без остатка» румынским солдатам мало что доставалось. Так, еще до начала наступления советских войск под Сталинградом питание рядового состава армии Антонеску было весьма небогатым. В докладной записке особого отдела НКВД Донского фронта в УОО НКВД СССР «О состоянии некоторых частей румынской армии (по материалам допроса военнопленных, направленных в Москву 26 октября 1941 года)», в частности говорилось:

«Продуктами питания личный состав румынской армии снабжается плохо. Суточная норма выдачи продуктов солдатам и офицерам составляет:

Горячая пища — 1 раз в день по пол-котелка на человека;

хлеба — 300–400 г;

повидло (иногда) — 1 столовая ложка;

масло (иногда)-1 столовая ложка;

консервы — 1 коробка в 225 г на 7 человек;

конфеты — 6 штук на два дня (если чай без сахара);

мед (иногда) — 1 столовая ложка».

К чести офицеров вермахта, нужно сказать, что даже в сталинградском «котле» в солдатские котелки они не забирались. Правда, в них и без того с каждым днем окружения пищи становилось все меньше, и голод понуждал «белокурых бестий» к сдаче в плен куда внушительнее, чем советские листовки и призывающие к капитуляции голоса из громкоговорителей.

«Я, хотя и с большим опозданием, получил донесение от высланной разведгруппы, — повествует Вельц о событиях, происходивших на участке его батальона 29 января 1942 года. — Возвратились только двое — двое из шестерых, но оба сияют от радости и несут в руках и под мышками хлеб. Килограммов двадцать, быстро прикидываю я. Один докладывает:

— Русские нас схватили около «тюрьмы». Но ничего нам не сделали. Наоборот, мужики оказались хорошими парнями. Безо всяких повели нас к полевой кухне и накормили досыта. Каждому по четыре половника. Гороховый суп — прима! Ну, я вам скажу, господин майор, прямо поэма! Потом нам сказали: «Двое могут вернуться». Мы бросили жребий: выпало мне и Вильгельму. Но сказать честно, лучше бы я там остался! Мы уже уходить собрались, а тут к нам подходит пожилой русский в очках и по-немецки говорит — ну это так только называется, что по-немецки, — но мы его поняли: мол, переходите все, жратвы хватит! И дал нам еще хлеба на дорогу».

Гельмут Вельц пишет, что вскоре после этого события на одном из участков обороны своего батальона он не обнаружил никого из солдат. «Они перебежали к русским под покровом темноты. И не без воздействия нашей вчерашней разведгруппы и русского хлеба».

Сильная все-таки штука — русский хлеб.

Под немцами

В феврале 1943 года, когда 6-й армии Паулюса в Сталинграде пришел конец и фашисты были отброшены от Волги, расстояние от передовой линии немецких окопов до границ Германии и даже Польши все еще исчислялось сотнями километров. В оккупированных гитлеровцами областях по-прежнему жили при «новом порядке» десятки миллионов людей, и освобождение их из-под иноземного ярма было делом совсем не простым и не быстрым.

Общеизвестно, что, оставляя врагу ту или иную территорию, советские войска, как правило, использовали тактику «выжженной земли», согласно которой противнику не должно было достаться никаких запасов продовольствия. Это автоматически приводило к тому, что без продовольствия оставалась и значительная часть оказавшегося на оккупированной территории населения.

Положение мирных советских граждан на захваченной врагом земле могло бы выглядеть еще хуже, вступи в действие предложение первого секретаря ЦК КП(б) Украины Н.С. Хрущева, направленное им 9 июля 1941 года в ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову. Никита Сергеевич, в частности, предлагал:

«1) В зоне 100–150 километров от противника местные организации обязаны немедленно приступить к уничтожению всех комбайнов, лобогреек, веялок и других сельскохозяйственных машин. Трактора своим ходом перегонять в глубь страны, остальные трактора, которые не могут быть использованы отступающими частями Красной армии и которые почему-либо нельзя вывезти в этой же зоне, подлежат немедленному уничтожению.

В этой же зоне необходимо немедленно раздавать колхозникам страховые и все остальные зерновые и прочие колхозные фонды.

В этой же зоне немедленно приступить к угону всего скота колхозов, совхозов, волов и молодняка лошадей. Рабочие лошади, которые могут понадобиться отступающим частям Красной армии, подлежат угону тогда, когда противник подошел на расстояние 10–30 километров. Категорически запретить гнать скот по дорогам, где происходит передвижение войск, скот гнать по посевам, по свекле и по дорогам, которые не использует Красная армия.

Свиньи колхозных ферм и совхозов в этой же зоне должны быть забиты. Мясо и сало необходимо передать воинским частям, колхозникам, рабочим в городах, госпиталям, больницам, ученикам ФЗО. Определенное количество свиней подлежит оставлению в этой зоне в живом виде для проходящих частей Красной армии. Птица колхозных и совхозных ферм в этой же зоне также подлежит раздаче в убойном виде воинским частям, колхозникам, рабочим».

Уже на следующий день энергичному Никите Хрущеву ответил более сдержанный Иосиф Сталин.

«10 июля 1941 года 14.00

Киев. Хрущеву

Ваши предложения об уничтожении всего имущества противоречат установкам, данным в речи т. Сталина, где об уничтожении всего ценного имущества говорилось в связи с вынужденным отходом частей Красной армии. Ваши же предложения имеют ввиду немедленное уничтожение всего ценного имущества, хлеба и скота в зоне 100–150 километров от противника, независимо от состояния фронта.

Такое мероприятие может деморализовать население, вызвать недовольство Советской властью, расстроить тыл Красной армии и создать как в армии, так и среди населения настроения обязательного отхода вместо решимости давать отпор врагу.

Государственный комитет обороны обязывает вас ввиду отхода войск, и только в случае отхода, в районе 70-верстной полосы от фронта увести все взрослое мужское население, рабочий скот, зерно, трактора, комбайны и двигать своим ходом на восток, а чего невозможно вывезти, уничтожать, не касаясь однако птицы, мелкого скота и прочего продовольствия, необходимого для остающегося населения. Что касается того, чтобы раздать это имущество войскам, мы решительно возражаем против этого, так как войска могут превратиться в банды мародеров».

Немало хлеба и скота на той же Украине немцам и их союзникам все же досталось — из-за быстроты продвижения германских войск и элементарной трусости отдельных советских и партийных бонз. Один пример. 18 августа 1941 года рабочий сельхозартели им. Горького Иван Ковалев отправил письмо И.В. Сталину, в котором среди прочих были и такие строки:

«Руководители Одесской области создали панику не только в гор. Одессе, но и по всей области. Начали эвакуацию почти всего населения еще 22 июня 1941 года, оставив на полях тысячи гектар нескошенного и неубранного хлеба, с обильным небывалым урожаем, где угроза нашествия врага была еще за сотни километров от Одесской области, можно было убрать хлеб и зерно и вывезти в глубокий тыл страны.

Выгоняемый скот с колхозов Одесской области так же без учета, на произвол судьбы брошен и перегонялся на Мариуполь. Для групп дойных коров не позаботились предоставить походные агрегаты с необходимым оборудованием и посудой, чтобы можно было производить дойку коров и вырабатывать масло и творог и по пути сдавать в любом населенном пункте заготовительным или торгующим организациям. Этого не проделывалось, и дойные коровы в дороге портились, а наша страна в продуктах нуждается»

У руководителей Третьего рейха на этот счет имелось собственное мнение. В июле 1941 года министр пропаганды нацистской Германии Йозеф Геббельс записал в своем дневнике:

«Мы не придаем значения тому, что большевики уничтожают урожай, мы можем обойтись и без сбора его в этом году, в наших расчетах он не учтен, но зимой в России разразится такой голод, какого еще не знала история. Не наша забота, сколько миллионов вымрет русских, это только поможет нам в продвижении до Волги, Урала и Сибири. Каждый создает себе такой рай, которого он желает».

На оккупированных территориях для селян были введены ежегодные нормы обязательных поставок. К примеру, в Смоленской области они были такими: 60 % урожая всех сельхозпродуктов, 500 л молока с коровы, 35 яиц с курицы, 50 кг мяса, независимо от наличия или неналичия скота. (Все это не считая большого количества разнообразных сельхозналогов, о которых речь пойдет позже. — Авт.) Летом 1943 года оккупанты и вовсе приняли решение, по которому употребление в пищу сельским населением растительного и животного масла, лука, картофеля, птицы, молока запрещалось. Эти продукты подлежали немедленной 100 %-й сдаче. За невыполнение — порка и расстрел, как повезет.

Но тяжелее всего по обе стороны окопов пришлось жителям сел прифронтовой полосы, к ведению сельского хозяйства не располагающей. Во время боев на харьковском направлении в июне 1942 года был захвачен дневник капитана (гауптмана) немецкой армии, командира батальона 294-й пехотной дивизии вермахта, который занимал село Песчаное. Запись от 3 мая 1942 года об обстановке в селе такова:

«Хотя мы и находимся здесь на самой передовой линии, все же в селе имеются несколько русских гражданских лиц. Мужчин мы из соображений безопасности выгнали, за исключением одного старика, который одновременно является старостой. Мы оставили только несколько женщин, которые стирают нам белье, шьют, штопают и производят домашние работы. Они получают за это немного еды для улучшения своего скудного питания. В качестве пропитания им досталось по бочке соленых огурцов и подсолнухи, которые они жуют целыми днями. Определенно у них есть еще и другие запасы. Как это, однако, будет в следующем году, трудно сказать. Плодородные черноземные поля лежат незасеянными. Нет семян, и там, где были раньше золотые поля, будет теперь черная пустота».

Василий Свиридов о весне 1942 года и более поздних оккупационных временах на курском хуторе Опушино пишет так:

«Гадали-рядили, будем ли сеять? Прошел слух: верные люди советуют по возможности сеять, немцы-то у нас не вечно будут, а нам жить надо.

Пахали и сеяли сообща, но больше старались на своих огородах посеять ячмень, а то и пшеницу, благо огороды в то время были по целому гектару.

Продукты иссякали и тайники пустели, стали экономить на хлебе. На ветряных мельницах уже редко кто размалывал зерно, перешли на ручные мельницы, звали их крупорушками. Мука получалась крупная, грубейшего из грубейших помолов. Просеивали, добавляли вареный или тертый картофель. Соли в хлеб не клали — берегли для варева. Но как бы ни экономили, а запасы с довоенного времени кончались.

После весенних работ ходили на поле, где в прошлом году был посажен колхозный картофель, так и не убранный. Зимой он замерз, весной оттаял и погнил в земле. Но, как говорится, голь на выдумки. Узнали ведь, что крахмал остается целый.

Копали мы эту картошку, приносили домой, сушили, толкли в ступе, смывали водой и получали крахмал, правда, черный какой-то, но ничего. Если сварить с сушеными фруктами, то есть можно, даже вкусно.

А потом повадились ходить на молоканку. В соседних селах немцы организовали прием молока от населения. После переработки молока оставалась сыворотка, и ее продавали населению по марке (немецкими) или десять рублей (советскими) за ведро. А очередь! Бывало, и не всегда возьмешь, а если возьмешь, принесешь домой, мать картошки сварит, зальет сывороткой — и на стол. Ешь, аж за ушами потрескивает. Деликатес, скажу я вам!

Где-то в августе ходили на поля, на которых в прошлом году были посеяны ячмень или пшеница. Издавна известно, что как бы качественно ни убиралось, зерно все равно осыпается и на следующую весну прорастает, вот мы и собирали уже созревшие колоски. Сушили, обмолачивали и, пропустив через ручную мельницу, пекли небольшие лепешки, «лупежаками» их у нас называли. Ходили в лес, собирали дички-яблоки, груши, ягоды терновника.

— Зима все подберет, — говорили старики. На зерно да картошку не очень надеялись — приедут немцы с полицаями, отыщут, заберут, и стучи тогда зубами впустую.

Подошла страда, но убирать было почти нечего, посеяли-то самую малость и убрали быстро. А вот куда дели собранный урожай, я затрудняюсь сказать даже по прошествии стольких лет. Скорее всего, нашему брату сорванцам тогда не обязательно было знать. В огородах же убрали все, кто чего сеял, и спрятали в тайники. На картошку урожай выдался хороший, засыпали в погреба, но больше в ямы, и хорошо укрыли, подальше от греха.

Было и такое: спрячут в тайник что получше — и успокоились, а проверить-то не всегда есть возможность. Надо или землю копать, или еще там как, и делать это надо втихую, потому без нужды и не трогали, надеясь на лучшее. А когда это лучшее пришло, открыв тайник, обнаруживали: или сгнило, или подпортилось и вышло. Так нехорошо, и так плохо».

Имелось и еще одно «плохо». Тайники эти немцы, не без помощи полицаев, конечно, со временем научились отыскивать, и мужикам приходилось быть изобретательными, прятать с выдумкой. Благо опыт по части утаивания хлеба у отдельных селян имелся еще со времен раскулачивания и пошел на пользу.

В соседней с Курской Воронежской области в деревне под названием Болдыревка оккупанты рыскали в поисках провианта так же интенсивно, как и везде. Бродили по дворам, отбирали хлеб и картошку.

— Так они могут и ямы с зерном в поле обнаружить, — беспокоился, как говорится «свой», староста Степан Кисляков. — Что делать?

Пожилые крестьяне подсказали: «Сейте там озимые — не догадаются». Так и поступили. Немецкий комендант даже похвалил Кислякова за инициативу и хозяйственность.

Уже в первую военную весну отправились в село за продуктами многочисленные горожане — кто вещи на харчи поменять, кто в надежде еду заработать.

«Весной 1942 года весь Донбасс двинулся в село, — рассказывал Дмитрий Каланчин. — Все дороги были запружены мешочниками-меняльщиками. Среди них и мы с отцом. Мы шли в деревню Гавриловку уже Днепропетровской области к дальним родственникам. Менять у нас было нечего, но отец знал сапожное ремесло и надеялся им подработать. До села было 120 километров, и голодали в дороге мы здорово. Смотришь, идет немецкая колонна, подбегаешь к обочине, объедки, что они с грузовиков бросают, подбираешь и ешь тут же.

Помню, нашли дохлую, уже завонявшую лошадь. Жрать хотелось страшно, и мы с ее задней ляжки отрезали покрытого «зеленью» мяса, разожгли из какого-то мусора костер, поджарили его и съели. Ели его и по дороге.

В Гавриловке поселились в брошенном доме, который принадлежал уехавшему в эвакуацию председателю одного из колхозов — их в селе до прихода немцев было четыре. Обувку новую в то время взять было абсолютно негде, и работы у отца хватало. Починить чоботы — ведро кукурузы. Чем не жизнь.

Из Донецка мы со старшим братом привезли в село на тачке-тележке двух наших сестренок, одной годик был тогда, другой — четыре. Мама и другие шли с нами пешком. Так спаслись от голодной смерти.

Колхозы немцы не тронули, только вместо председателей назначили старост да названия сменили. В Гавриловке колхоз им. 10-летия Октября стал «хозяйством Родемахера». Кто такой этот Родемахер, никто не знал, да оно никому и не надо было. Колхоз «Заря коммунизма» назвали именем какого-то фашистского идеолога, а «Заря Советов» получил имя фельдмаршала Роммеля.

Немец-комендант был один на два села, а работать людей денно и нощно заставляли старосты и полицейские. Практически все делалось вручную, только сеяли на быках и молотили кое-где оставшимися от колхозов молотилками. Урожай немцы вывезли подчистую, людям не оставили ничего. Селянам давали за работу зерноотходы и немного кукурузы. Спасались люди за счет огородов и, конечно, скотины. С коровы надо было сдать в сезон 1200–1300 литров молока, со двора — 300–400 кг мяса.

Кроме того, они попросту забирали скот по разнарядке. Когда она в село приходила, понять было легко — во дворах, кому корову сдавать, крик и плач. Для того чтобы с голоду не помереть, оставались огороды, благо были они там большие, по 50 соток. И все равно по сравнению с городом селяне тогда жили много легче. Во времена больших потрясений, смен власти, войн или революций человеку при земле до лучших дней дожить проще»

Подобная ситуация наблюдалась без особых изменений практически на всех оккупированных немцами территориях СССР (кроме Прибалтики). К примеру, во Ржеве осенью 1941 года для снабжения продовольствием германской армии был создан земельный отдел, которым был установлен рабочий день для жителей деревень — с 7 утра до 17 часов. Крестьяне за работу получали от 200 до 400 г ржи, остальное изымалось.

Кроме снабжения продовольствием себя, немцев и полицаев селянам приходилось кормить и партизан, а также всех тех, кто, отсиживаясь в лесах, мародерствовал под маской «народных мстителей». Таковые тоже имелись. Так же, как имелись и провокаторы, встречи с которыми далеко не всегда заканчивались благополучно, как это произошло с добросердечной крестьянкой села Финев Луг Ленинградской области Л.Е. Борисовой:

«В деревне стали появляться партизаны. Как-то заходит один ко мне: «Я партизан, голодный» Жаль его, да нет ничего, кроме лепешек из лебеды. «Вот возьми», — говорю. Взял он две лепешки, ушел. А наутро меня в комендатуру вызвали. «Партизан кормишь?» — спрашивают. Я отнекиваюсь: знать, мол, никаких партизан не знаю. «А это что?» — спрашивает немец через переводчицу и протягивает мои лепешки. А из другой комнаты вчерашний «партизан» выходит. «Я ведь у вас был, не так ли?»

Тут уж я не выдержала: «Ах ты гад, — говорю, — бессовестный! Голодного обобрал, да еще и настукал! Ну уж попомнится тебе это — Господь не оставит такую подлость безнаказанной!» Совсем не думала тогда, как мне это аукнется. И несдобровать бы, конечно, только переводчица местная была, и всех моих слов не перевела. «Партизан» съежился, как сморчок, и вышел. А меня отпустили»

Надо сказать, что у снабжавшихся продовольствием сразу из нескольких источников партизан дела с едой обстояли довольно неплохо. Так, командир действовавшей в Белоруссии 222-й партизанской бригады М.П. Бумажков докладывал своему командованию: «Средний дневной рацион партизан составлял: хлеба печеного 1 кг, крупы — 50 г, мяса — 300 г, картофель особо не нормировался». Похожие цифры были и в отчетах других бригад.

Продовольствие партизанами добывалось как за счет добровольных и принудительных заготовок в деревнях, так и при нападении на немецкие и полицейские гарнизоны, подсобные хозяйства, обозы. Правда, и в этом случае хлеб по большому счету был все тем же, крестьянским, ранее реквизированным у них гитлеровцами.

Бывшая жительница поселка Пудость Ленинградской области Л.Ф. Дубровская (Лукина) вспоминала:

«Деревня была оккупирована, но немцы появлялись только днем. Иван Федорович Гусаров был до войны председателем колхоза, теперь считался старостой. Днем немцы придут: «Матка, ко-ко-ко» Яиц требуют. Ночью партизаны приходят за хлебом. «Как же мне быть?» — спрашивает дядя Ваня. «Ты им давай, что просят, — отвечают партизаны, — а нам только хлеба».

Однако война есть война, и во время карательных экспедиций в районы действий партизан лесным жителям приходилось основательно голодать. Комбриг А.Я. Марченко вспоминал о блокаде, из которой его отрядам зимой и весной 1943 года приходилось выходить в Белоруссии: «Питались в это время в основном печеной картошкой, изредка мясом, варили в немногих уцелевших котлах суп с немолотой рожью вместо крупы».

«Партизаны научили нас, как добывать продукты, — вспоминал после войны переживший ужас окружения в Мясном Бору бывший командир батареи 305-й стрелковой дивизии А.С. Добров. — Командир отряда говорил: «Вы с голоду умрете, если будете у местных жителей просить поесть. Идите с моими ребятами, они вас научат». Зашли в дом. На койке лежит седой дед, якобы больной. Хозяйка сказала, что у них ничего нет. Партизан подходит к кровати и говорит: «Ну-ка, дедушка, подвинься». А под дедом выпеченный хлеб, много булок. Часть взяли.

Зашли в другой дом — в чулане мука. Партизан подзывает меня и говорит: «Смотри, вот мешки с мукой грубого помола и мука по цвету сероватая — это мука хозяина, а вот мешок с мукой белой, мелкого помола — эту муку он наворовал из горящих складов Новгорода, когда наши отступали. Эту муку, как государственную, мы и берем». Хозяин молчит. Муку унесли».

Пришло время фашистам убираться восвояси, и летом 1943 года прозвучал лозунг Центрального штаба партизанского движения: «Ни грамма хлеба, ни одного зерна не дать немцам!». В связи с этим орган Старобинского райкома Компартии Белоруссии газета «Советский патриот» писала: «Каждый крестьянин должен сейчас планировать, как лучше убрать свой урожай и где его лучше спрятать, чтобы он не достался злому врагу фашисту. Лучше свой хлеб уничтожим, когда это надо, но не дадим его врагу». Но так легко и говорить, и писать, когда ты сам этот хлеб не растил. Как и летом 1941 года, крестьяне не испытывали никакого желания сжигать на корню выращенный своими руками хлеб и уничтожать скот. Этим занялись гитлеровцы.

«Вскоре после того, как было приказано, мы ушли из этой деревни, нам встретилось стадо коров, — пишет в своей книге об осеннем отступлении немецкой армии в 43-м из-под Смоленска Армин Шейдербауер. — По ничего не подозревавшим, мирно пасущимся животным наш пулеметчик дал несколько очередей. Выполнялся приказ, согласно которому в руки противника не должно было попасть ничего, что могло бы ему пригодиться в будущем. Все, что могло использоваться для размещения войск, должно было сжигаться. Продовольствие, транспортные средства, оружие и снаряжение должны были уничтожаться в рамках проведения тактики «выжженной земли». Это было последствием примера, который был подан врагом в 1941 году».

Ссылку немецкого офицера на «пример врага» вряд ли можно считать все объясняющей и уж тем более как-то оправдывающей драпающие войска «нибелунгов». Этот «пример» им был подан собственными отцами, солдатами кайзеровской армии во времена еще Первой мировой войны. Об их действиях не в «варварской» России, но в цивилизованной Франции, бывший в то время корреспондентом газеты «Биржевые ведомости» в Париже Илья Эренбург в своей книге «Люди. Годы. Жизнь» вспоминал так:

«Вот моя запись, относящаяся к 1916 году:

В Пикардии немцы отошли на сорок-пятьдесят километров. Повсюду видишь одно — сожжены города, деревни, даже одинокие домики. Это не бесчинство солдат; оказывается, был приказ, и саперы на велосипедах объезжали эвакуируемую зону. Это — пустыня. Города Бапом, Шони, Нель, Ам сожжены. Говорят, что немецкое командование решило надолго разорить Францию. Пикардия славится грушами, сливами. Повсюду фруктовые сады вырублены. В поселке Шон сначала я обрадовался: груши, посаженные шпалерами, не срублены. Я подошел к деревьям и увидел, что все они подпилены, их было свыше двухсот. Французские солдаты ругались, у одного были слезы на глазах».

Время выдает только одна деталь: саперы на велосипедах.

Осенью 1943 года в Глухове, накануне освобожденном нашей армией, я увидел фруктовый сад, а в нем аккуратно подпиленные яблони; листья еще зеленели, на ветках были плоды. И наши солдаты ругались, как французы в Шоне».

В вышедшей в 1995 году книге Е.С. Федорова «Правда о военном Ржеве» говорится о том, что оставшееся в оккупации население города первое время жило за счет собственных продуктовых запасов и тем, что успело награбить в период безвластия. Потом «основным пайком являлся обед с немецкой кухни. Лица, уклоняющиеся от работ на нужды немецкой армии, лишались пайка. С января по апрель 1942 года нетрудоспособному населению три раза выделяли по нескольку кг льносемени, оставшегося на складе «Заготзерна». В июне 1942 года всему населению по карточкам выдавали по 1 кг 250 г муки на взрослых и по 750 г на детей, масло растительное по 125 г на взрослого и по 100 г на детей».

Потому, когда гитлеровцы в Сталинграде пели: «Кто, попавши в котел, свою лошадь не жрал», в оккупированном ими Ржеве была в моде другая песня:

Шелковый синий платочек
Немец принес постирать,
Хлеба кусочек, мыла брусочек
И котелок облизать…

Дмитрий Каланчин вспоминал:

«В октябре 1941 года в Донецк (тогда Сталино) пришли немцы. Скажу так: были те, кто их ждал, и немало. Помню, стоял в очереди за хлебом, бабки судачили: «Немцы идут, магазины открывают. Там всего полно и раздают чуть не даром». Но немцы ничего не открывали, им до нас заботы никакой не было. Не знаю, сколько у них получали полицаи и те, кто в комендатуре работал, а те, кого они мобилизовали на восстановление промышленных объектов, взорванных нашими при отступлении, получали 300 граммов хлеба в день, и все на том».

В это же время в Белоруссии занятые в промышленности рабочие получали в день по 150–250 г хлеба и по миске супа или баланды. Иждивенцы и дети не получали ничего. Тогда в Минске стал популярным брошенный советскими подпольщиками лозунг «Долой гитлеровские 100 грамм хлеба, да здравствует сталинский килограмм!».

В оккупированном фашистами Краснодаре работающим полагалось по 200 граммов хлеба в день, остальным жителям ничего не полагалось. В уже упоминаемом Ржеве «в ноябре 1941 была создана биржа труда, открыты маслобойня, жестяная, столярная, кузнечная, веревочная мастерские. Работающие по нарядам старост для комендатуры получали суп и хлеб 150–250 г, работающие на производстве — сухой паек». Из чего этот «паек» состоял, осталось неизвестным, зато известно другое. «Ухудшающееся положение с продовольствием привело в дальнейшем к случаям людоедства». (Несколько пойманных на этом деле жителей Ржева были показательно казнены оккупантами. — Авт.)

Не принявшая и попросту ненавидевшая Советскую власть Людмила Осипова в 1941 году жила в занятом гитлеровцами Царском Селе (с 1937 года г. Пушкин. — Авт.) под Ленинградом. Вот несколько записей из ее «военного дневника»:

«23 декабря.

Умер Александр Нилович Карцев. Умер, имея несколько фунтов гречневой крупы и муки. Умер от голода, имея, по нашим понятиям, очень много золота. Это еще один вид самоубийц. Люди боятся будущего голода и потому голодают до смерти сейчас и умирают на продуктах. (все) боятся будущего. А настоящее таково, что никакого будущего может и не быть.

24 декабря.

Морозы стоят невыносимые. Люди умирают от голода в постелях уже сотнями в день. В Царском Селе оставалось к приходу немцев примерно тысяч 25. Тысяч 5–6 рассосались в тыл и по ближайшим деревням, тысячи две-две с половиной выбиты снарядами, а по последней переписи управы, которая проводилась на днях, осталось восемь с чем-то тысяч. Все остальное вымерло. Уже совершенно не поражает, когда слышишь, что тот или другой из наших знакомых умер. Все попрятались по своим норам и никто никого не навещает без самого нужнейшего дела. А дело всегда одно и то же — достать какой-нибудь еды.

Нет, как бы мы ни ненавидели большевиков и как бы мы ни ждали немцев, мы никогда не скажем про себя и про них «мы».

27 декабря.

Как медленно идут дни. И все они такие безнадежные и безрадостные. Люди перестали любить и ненавидеть. Перестали о чем-либо говорить и думать, кроме пищи. Почти всех нас мучают теперь сны. Все время снится еда. Всякая.

По улицам ездят подводы и собирают по домам мертвецов. Их складывают в противовоздушные щели. Говорят, что вся дорога от Гатчины с обоих сторон уложена трупами. Эти несчастные собрали свое последнее барахлишко и пошли менять на еду. По дороге, кто из них присел отдохнуть, тот уже не встал.

Любопытен теперешний фольклор. Он тоже относится к еде. Ходит масса всяческих легенд обо всяческих съедобных чудесах. То немецкий генерал нашел умирающую от голода русскую семью и приказал ей выдавать каждый день по ПЯТИ хлебов НА ЧЕЛОВЕКА и по пяти кило картошки. Фантазия не идет дальше хлеба и картошки, то есть того, чего больше всего не хватает. Не мечтают ни о золоте, ни о чем другом. И таких легенд ходит невероятное количество».

В реальной жизни рассчитывать на благородство высокого немецкого начальника могли только те, кто на этих начальников активно работал, причем не в поле или заводском цехе, а на службе в комендатуре или полиции.

Во Ржеве полицейский кроме жалованья получал в день 400 г хлеба, сало, растительное масло. В Белоруссии хлебный паек полицая был и того меньше — 300 г. Правда, при этом ни ржевские, ни белорусские, ни прочие гитлеровские холуи, как правило, не бедствовали — хлеб и прочее им давал грабеж собственных сограждан.

В ноябре 1941 года в Царском Селе служащим городской управы выдавали (причем нерегулярно) раз в неделю по килограмму овса или ячменя, или мерзлую картошку. Дружившая с оккупантами Людмила Осипова получила от них работу в бане для военнопленных, а вместе с ней немецкий паек: 1 кг муки на неделю, 1 хлеб, 36 г жира, 36 г сахара и один стакан крупы.

«Этого хватает весьма скромно на 3–4 дня, но все же иметь три дня в неделю какую-то еду весьма важно», — пишет она в своем дневнике и через несколько страниц в канун Рождества 1942 года дополняет их следующими строками:

«Все наши немецкие друзья перебывали у нас за эти дни. Солдаты, конечно. Наши СД друзья прислали нам все, что полагается немецким солдатам: желудевые печенья, сигареты, дропсы, но сами тактично не приезжали. Рождество».

Для тех, кто не знает, СД — это гитлеровская служба безопасности, заплечных дел мастера, от рук которых погибло огромное количество наших соотечественников. Ну, это так, к слову.

Неожиданно высоко, по сравнению с нынешними мерками, ценили оккупанты труд работников культуры. Во Ржеве ими был открыт театр. Артисты состоявшей из местной молодежи труппы после каждого представления получали горячий обед: 300 г хлеба, одно первое, 100 г меда и масла, 50 г сахара-песку.

Те, кто добровольно согласился отстаивать завоевания злейших врагов своего народа с оружием в руках, снабжались еще лучше, хотя и не на уровне обычных солдат вермахта. В 8-м казачьем полку, которым командовал есаул Андреев (бывший капитан Красной армии), казаки, к примеру, получали в сутки: 450–500 г хлеба, 20 г масла, 50 г сыра или консервов, утром и вечером кофе, в обед суп.


Источник: http://www.plam.ru/hist/voina_uskorennaja_zhizn/p1.php



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Мария Куликова личная жизнь, развод, биография Корпоратив фото праздников

Фото свадьбы чернышова андрея Фото свадьбы чернышова андрея Фото свадьбы чернышова андрея Фото свадьбы чернышова андрея Фото свадьбы чернышова андрея Фото свадьбы чернышова андрея Фото свадьбы чернышова андрея Фото свадьбы чернышова андрея